В посте с резолюциями художников я упоминала Марию Башкирцеву и ее зарок не курить. Сначала я написала: «она обещает себе», а затем перечитала ее цитату: «Я даю обет Богу». Я задумалась о разнице адресатов и поняла, что допустила ошибку. Вероятно секулярная современность и внерелигиозная расположенность дает предположение: мы клянемся либо себе, либо Другому. Но сейчас я думаю о Деррида и о присутствии Бога, замыкающего троицу. Французский философ Жак Деррида пишет, клятва всегда основана на вере — в ее теолого-политическом ракурсе. Вера, подразумевает отсылку к сакральной инстанции, которая выступает гарантом того, что доверие адресата не будет обмануто адресантом. То есть всегда есть некоторое третье, что подкрепляет обещание искренности: «Клятва, клятвенное обещания, акт клятвы — это само трансцендирование, это опыт перехода за пределы человеческого, источник божественного, или, если угодно, божественный источник клятвы».

Сакральное измерение искусства — тоже работа с доверием. Например, именно обещание концептуального художника («я обещаю, что нечто сделано определенным образом») — идея — ценностно открывает его работу как для нас, так и для него самого. «Идея становится машиной, создающей искусство», — пишет Сол Левитт, говоря о концептуальном искусстве. Иными словами, если обещание будет нарушено, машина сломается: искусства не будет.

Иллюстративно именно это происходит с холстами японского художника Она Кавара в его проекте «Сегодня». Он дает себе обещание каждый день создавать таблички определенного типа: на небольшом холсте, залитом монохромом, писать дату, а затем прикладывать к нему вырезку из свежей местной газеты. Если Кавара не успевает закончить табличку в течение двадцати четырех часов, он уничтожает ее — следствие нарушенного обещания, смерть искусства в рамках конкретной работы. Некоторые из табличек Кавара сейчас можно увидеть в коллекции Берардо в Лиссабоне, и рассматривая их, — ощутить, будто оказываешься в ситуации пакта с Каварой: мы доверяем ему, то есть видим в его работе идею, потому что существует гарант этого доверия — институция, документ, бог?

Интересная ситуация с доверием также происходит в литературе автофикшна. Автофикшн — термин, введенный Сержем Дубровским как «вымысел (fiction) абсолютно достоверных событий и фактов» в аннотации к своему роману «Сын» (1977) — практически с самого появления закрепляется как объект споров о доверии автору. Писательницы — автофикшн часто написан женщинами — и писатели берут автобиографическую основу и помещают ее в пространство художественной литературы, то есть лепят (латинский корень слова fiction — «лепить») художественный текст из материала собственной жизни. Чем это отличается от автобиографии? Автобиография охватывает большой отрезок жизни, и нарратив в ней часто линеен: родиться, влюбиться, работать, состариться. Языковая, стилистическая, компонента в дефиниции автобиографии не так важна. Автофикшн же отражает работу рефлексии, «приключение языка», вокруг определенного события: смерти матери («Рана», Оксана Васякина), нелегального аборта («Событие», Анни Эрно), потери ребенка («Филипп», Камий Лоранс). Автофикшн, хотя и часто критикуемый как «дневниковые записи», тем не менее, устроен иначе, чем эго-документ, и события, описывающиеся в нем, нельзя проверить с той же легкостью, как те, что есть в биографиях и автобиографиях известных людей. Тем не менее, называть свой текст автофикшном, а не просто фикшном, — это жест, который несет в себе послание: «Я обещаю, что говорю правду, но также я лгу, как может лгать моя память». Оксана Васякина говорит, что вымысел в автофикшне, прежде всего, связан с работой памяти — события прошлого искажаются и не могут быть воспроизведены достоверно. То есть автофикшн ставит читателя в позицию «одновременно доверия и недоверия „я“», цитируя французского литературоведа Жерар Женнета. Обещание достоверности, которое нам дает «авто" в «автофикшне» на обложке книги, может быть нарушено.

Деррида пишет о парадоксе перекрестья совершенно различных видов опыта, на котором рождается доверие: опыт веры как открытости совершенно иному и опыт нерушимости социальных связей. То есть, с одной стороны, доверие предполагает риск и уязвимость: я обращаюсь к Другому, совершенно инаковому и непредсказуемому, не контролируя правдивость его слов, а также интерпретацию и реакцию на свои. Доверие событийно. С другой стороны, доверие связано не только с уникальным Другим, но и с безличной, повторяемой, «машинальной» стороной социального порядка — с верой в закон, авторитет, клятву, сакральность обязательств. Именно этот уровень делает возможными обещания, свидетельства, юридические и социальные связи. Коммуникация, рассуждает Деррида, всегда структурно содержит возможность сбоя, предательства, лжи, но при этом она всегда основана на вере. То есть любая коммуникация подразумевает под собой доверие без достоверности — это и предлагает автофикшн.

Британский философ Джон Остин, на которого ссылается Деррида, устанавливает, что адресная речь, прежде всего, ценна не истинностью или ложностью, а социальной функцией языка — тем, как он способствует организации связи. Остин вводит понятие перформатива — суждений, равных действию. Примером такого перформатива является высказывание: «Я обещаю», то есть мы буквально совершаем два акта одновременно: накладываем речь на действие до их полного совпадения.

Так перформатив Башкирцевой «я обещаю Богу» буквально организует ее связь с сакральной инстанцией как с гарантом и как с адресатом клятвы — происходит как бы двойное трансцендирование. Увеличивает ли это вес клятвы? Башкирцева пишет: «Я плакала, молилась, давала обеты Богу не курить, но ничего не могла с собой поделать», и я могу ее понять. Остин выводит несколько положений «успешности» перформатива, его гаранты, среди которых а) существует социально означенная процедура (обет богу), б) автор перформатива имеет на нее право (например, быть христианином), в) автор имеет искреннее намерение, г) обещание не является очевидно невозможным. Так обещание Башкирцевой по Остину — это успешный перформатив, который, однако, впоследствие был нарушен.

Для Деррида же не существует инструкции, которая гарантирует успешность обещания, потому что в основе перформативного речевого акта всегда есть — возвращаемся чуть выше к дерридианскому рассуждении о доверии — возможность сбоя, но именно это и является условием его возможности. Ведь если бы просто сказав «я обещаю бросить курить», действительно можно было бы бросить курить, это перестало бы быть обещанием. Ведь если бы Он Кавара знал, что сможет до конца своей жизни создавать таблички каждый день, не прерываясь, ему не потребовалось бы уничтожать их, а мы не увидели бы в этом возвышенный акт дисциплины — идея не стала бы «машиной, создающей искусства». Обещания имеют силу лишь в том случае, когда за их реализацию невозможно поручиться — мы не можем быть убеждены в наличии воли у будущих себя.

Однако, постоянно возвращаясь к своему обещанию, повторяя этот языковой акт, мы может создать ментальную настроенность к тому, чтобы эта воля сохранилась. Выше я задала вопрос — утяжеляется ли обещание при двойном трансцендировании? Удивительным образом нет, и даже наоборот: клятва богу уменьшает вес клятвы, потому что религиозное переживание помогает сохранить волю. Но это все равно не дает никаких гарантий. Поэтому в новом году я надеюсь, что мое личное обещание «бросить курить», наконец, перестанет быть обещанием со встроенным в него дерридианским риском поломки.