Мы привыкли думать, что календарь висит на стене. Двенадцать месяцев, одинаковые клеточки, понедельник похож на воскресенье, пока мы не поймем, что это выходной. Но для большинства людей в истории время выглядело иначе. Март не был просто “третьим месяцем”. Это было время, когда земля оттаивает и становится опасно, а потому нужно соблюдать особые правила. Жатва не была просто “августом”. Это было время, когда вся деревня выходила в поле и на несколько недель переставала жить обычной жизнью.

Французский социолог и антрополог Марсель Мосс, уже хорошо знакомый нам, был одним из тех, кто увидел в этом нечто более глубокое. Интересно, Мосс почти не ездил в “поля”, зато читал невероятное количество чужих записей: миссионеров, путешественников, этнографов, и умел находить в них общую логику. Один из его главных вопросов можно сформулировать так: как совместная жизнь людей устроена во времени?

В 1905 году Мосс вместе с Анри Юбером написал работу о представлении времени в религии и магии. Мысль там простая и неожиданная. Время, которым живут люди, не похоже на линейку с равными делениями. Оно качественное: у одних дней есть смысл, у других нет. Есть дни для праздника, дни для траура, дни, когда нельзя работать, и дни, когда нельзя не работать. Календарь, по Моссу, это не способ посчитать дни, а способ договориться о том, когда мы делаем что-то вместе. Это важный поворот. Получается, что календарь не отражает природу, а организует общество. Он говорит людям: сейчас мы собираемся, сейчас мы расходимся, сейчас мы делим, сейчас мы ждем.

Самая известная работа ученого о ритме года посвящена не земледельцам, а эскимосам. Вместе с Анри Бёша он написал “Очерк о сезонных изменениях у эскимосских обществ”. Честности ради: инуиты охотники, а не пахари. Но именно здесь Мосс ухватил идею, которая работает и для земледельцев. Он заметил, что жизнь инуитов делится на две совершенно разные фазы. Летом люди рассеиваются небольшими семьями по огромной территории: живут в палатках, охотятся на оленей, ловят рыбу. Это время жизни маленькими группами, почти без общих церемоний, с более свободными правилами. Зимой все меняется: люди собираются в крупные поселения и живут в больших общих домах. Растет число праздников, обрядов и запретов. Возникает общая религиозная жизнь, и распределение еды, обмен подарками и коллективные ритуалы становятся центром существования.

Вывод Мосса: общество не одно и то же в разные сезоны. Оно как будто то сжимается, то растягивается. Зимой оно плотное и “заряженное” общей энергией, летом разреженное и практичное. Нечто похожее он отмечал и на тихоокеанском побережье Северной Америки: у некоторых племен зима была “священным” временем с тайными церемониями, а лето “обычным”. Попробуем перенести эту схему на земледельцев, развив идею Мосса. Крестьянский год тоже дышит. Страда, когда каждая пара рук на счету, а все силы брошены в поле, и зима с посиделками, свадьбами, колядками и рассказыванием историй это те же две фазы: напряженная общая работа и время, когда общество собирается и осмысляет само себя.

Теперь о главном: о сборе урожая. Вместе с Анри Юбером Мосс написал “Очерк о природе и функции жертвоприношения”. Среди прочего авторы разбирают так называемые аграрные жертвоприношения и обряды вокруг жатвы. Логика такая. Для земледельца урожай это не “ресурс”. Это жизнь, которую он должен забрать у поля. Срезая колос, человек как бы убивает то, что давало ему пищу. В мифологии многих народов в зерне живет дух, и последний сноп, последний неубранный клок поля становится особенным: в нем этот дух как будто прячется. С ним обращаются торжественно, его украшают, иногда хранят до следующего года, а иногда ритуально “убивают” и съедают. Русские дожиночные (то есть относящиеся к периоду окончания жатвы) обряды, когда последний сноп наряжали и несли в дом, а на поле оставляли несжатую “бороду”, это как раз такая картина. Причем мы знаем ее не только по русским материалам: подобные обычаи встречаются на огромном пространстве от Европы до Азии.

Что здесь происходит с точки зрения Мосса? Жертвоприношение работает как механизм обмена между человеком и сакральным миром. Ты берешь жизнь, значит, должен что-то вернуть. Сжал поле значит, отдал первый сноп, первые плоды, часть зерна. Урожай собран, но долг перед землей, духами, предками остается, и обряд его признает. Для таких явлений Мосс придумал понятие, которое сегодня знают далеко за пределами антропологии: тотальный социальный факт. Это явление, в котором одновременно проявляются все стороны общественной жизни: экономика, религия, право, мораль, эстетика, семья. Жатва именно такова. В ней одновременно решается, что люди будут есть зимой (экономика), кому и сколько должен каждый (право и мораль), как поблагодарить землю и тех, кто за ней стоит (религия), кого с кем поженят на осенних свадьбах (семья), какие песни поют на поле (искусство).

Городскому человеку XXI века, у которого лето и зима отличаются в основном режимом кондиционера, все это может казаться очень далеким. Но Мосс подсказывает неожиданную мысль. Те ритмы, которые мы называем "сезоном отпусков", "концом квартала", "новогодними праздниками", это тоже календарь, который не просто отмечает время, а организует нас. Мы собираемся и расходимся, дарим и ждем подарков в ответ, ритуально отмечаем "сбор урожая" (премии, итоги года) и чувствуем, что без этого время рассыпается. Календарь, по Моссу, это способ, которым общество дышит. И сбор урожая самый глубокий вдох, потому что в нем человек в один момент и берет у мира, и отдает ему.