Несколько дней назад небо привлекло очень много внимания, над Европой было затмение и все очень внимательно на него смотрели. Цвета, в которые в это время и сразу после оно окрашивалось, наконец-то были замечены не только художниками. Кажется, я со времен изобретения Инстаграма не видела столько фотографий неба, как в эти несколько дней.
Я вспомнила, как читала однажды в клубе лекцию про Джеймса Таррелла и на его примере разбирала темплум — искусственно ограниченное пространство на небе, внутри которого все превращается в знак.
Когда создается темплум, значимостью наделяется все, происходящее внутри него, жрецы не ждут конкретного события или знака, потому что равноважным становится все происходящее.
История с затмением заставила меня задуматься, может ли это искусственное ограничение быть не пространственным, а темпоральным, выстроенным вокруг события. Судя по всему, может.
Таррелл — художник, который ограничивает небо, вырезая дыры в крышах и стенах и строит обсерватории для наблюдения за его цветом, использовал и время тоже.
Его второй скайспейс, то есть дыра для наблюдения за небом, называется Meeting. Он был открыт в 1986 году. Это комната с деревянными скамьями и прямоугольной прорезью в потолке, как будто из часовни вырезали витраж. Под прорезью работают LED-лампы, и их цвет меняется поминутно, соотносясь с восходом и закатом каждого дня. По мере того как небо темнеет или светлеет, свет внутри меняется навстречу ему, густея или бледнея синхронно, пока глаз не привыкает к цветному свету и не перестает считать его чем-то неестественным. Это происходит быстро и незаметно. Небо в отверстии кажется не пустотой, а материей, плотным ощутимым прямоугольником. Больше в этой комнате ничего не происходит.
Ее форма и устройство похожи на молельные дома квакеров, «трепещущих», хотя сами себя они называют друзьями света.

«Я был квакером, потом какое-то время не был, а теперь снова да» — говорит Таррелл. Он среди них вырос и с раннего детства ходил в такие молельные комнаты, поэтому на вопрос, как сильно квакеры повлияли на его искусство, едва ли может однозначно ответить даже он сам. В детстве любое устройство мира может казаться единственно верным.
Квакерство — это христианское протестантское движение, предлагающее убрать все промежуточные точки между человеком и Господом, наладив прямой контакт. Его основал сын ткача по имени Джон Фокс еще в XVII веке, во время общего религиозного упадка в Европе и собственного кризиса веры. Фокс писал, что задавал вопросы всем ученым и богословам, но никто не смог ему ответить. Тогда, по преданию, он заглянул внутрь себя и обнаружил, что Христос уже там, и что посредники и ритуалы только запутывают и уводят от него. Оказывается, в каждом есть внутренний свет. Именно этому он стал учить и быстро собрал вокруг себя сотни последователей.
Название «квакеры» родом из насмешки. На суде в 1650 году Фокс призвал судью трепетать перед словом Господним, и тот в ответ иронически прозвал его и его сторонников дрожащими (или трепещущими, quakers). Прозвище прижилось и со временем перестало быть оскорблением. Учение Фокса было по меркам семнадцатого века достаточно революционным.
Если Бог доступен каждому напрямую, то священник больше не нужен, обряд крещения и причастия не нужен, потому что вся жизнь уже священна и не нуждается в выделенных ритуальных моментах, клятва не нужна, потому что квакер говорит правду всегда, а не только под присягой. Мужчина и женщина равны перед этим внутренним светом, и женщины проповедуют наравне с мужчинами, что в те годы шокировало современников. Это всё закономерно не понравилось власти, и Фокс несколько лет провел в тюрьме.
Квакеры практикуют пацифизм и отказ поднимать оружие ни при каких обстоятельствах, потому что внутренний свет, если он есть в каждом, делает войну буквально насилием над Богом в другом человеке. Символа веры у квакеров нет, только совместный опыт молчаливого ожидания и свет.
Вместо богослужений квакеры проводят meeting, это и место, и событие. Они еще называются неструктурированным собранием. Друзья садятся кругом, нет ни проповеди, ни музыки, ни причастия, ни даже еды и танцев, как у кришнаитов. Все просто ждут, иногда час, иногда больше, и если кто-то чувствует, что Бог побуждает его заговорить, он говорит, и снова наступает тишина. Ожидание здесь не подготовка к откровению, а само откровение, событие, а не условие для него.

Ролан Барт в «Фрагментах речи влюбленного» посвящает ожиданию отдельную главу — не как томительной паузе перед встречей, а как самостоятельному состоянию со своей структурой и драматургией. Ждущий, пишет он, инсценирует само отсутствие объекта ожидания, наполняя пустоту телесными ритуалами: слушает шаги, считает минуты, придумывает мелкие занятия, чтобы отсрочить и одновременно продлить это состояние. Ожидание Барта — тоже не подготовка к событию, а само событие, происходящее прямо сейчас в теле того, кто ждёт.
Квакеры в meeting делают структурно то же самое, но без адресата, они не ждут конкретного человека или голоса, а держат саму ситуацию ожидания открытой, пока в неё, может быть, что-то не войдёт. Таррелл строит для этого архитектуру: комнату, в которой нечему больше происходить, кроме перемены цвета за прорезью в потолке.

Достаточно сложно было объяснить происходящее ребенку, как вспоминает Таррелл. Он рассказывает, как бабушка говорила ему идти внутрь и поприветствовать свет, а как именно это сделать, ему нужно было разобраться самому.
В 2001 году он дал длинное интервью, почти полностью посвященное разговору про свет. Там он от квакерства переходит к оптике сна и рассказывает о том, что зрение во сне, с закрытыми глазами, ярче и насыщеннее, чем с открытыми, а задача художника, работающего со светом снаружи, в том, чтобы напомнить зрителю, как он видит его внутри, и что он всегда там есть.
Он сравнивает свои скайспейсы с пещерой Платона (хотя технически это она, вывернутая наизнанку) и с древними строениями, расположенными так, чтобы свет попадал в них туда и тогда, когда нужно.
В его квакерском собрании состоят двое астрономов, которыми он восхищается, потому что они смогли соединить в себе «формальную науку и благоговение перед ночным небом». Он считает, что это высшая форма религиозной приверженности.

Таррелл тоже занимается наукой (а еще пилотирует самолеты, работает с космонавтами и делает обсерваторию из вулкана), особенно тем, что связано с восприятием и светом, конечно.
Пока человек в комнате ждет рассвета, в его теле идёт процесс, синхронизированный с изменением цвета неба. Сетчатка человека, помимо палочек и колбочек, отвечающих за обычное зрение, содержит особый тип клеток, ipRGC, с пигментом меланопсином. Эти клетки не участвуют в узнавании форм, зато напрямую соединены с супрахиазматическим ядром мозга, главными часами тела, и настроены именно на сине-жёлтый сдвиг неба в сумерках, отдельно от дневного и от искусственного света. У глаза, помимо зрения, есть скрытый второй канал, который читает ровно этот переход из ночи в утро, и передаёт его не в сознание, а прямиком в эндокринную систему. У циркадных часов человека есть отдельный утренний осциллятор, работающий обособленно от вечернего и настроенный конкретно на рассветные сумерки. Когда восходит солнце, работают уже другие механизмы.
Свет перед рассветом физически иначе влияет на тело, не так, как любой другой свет. Оно знает, что скоро рассветет.

Таррелл усиливает это влияние цветными лампами и небольшими комнатами, сконструированными вокруг прорезей в потолке, открывающих небо. Он не оставил инструкций по посещению, не запрещено ни говорить, ни двигаться, но почему-то люди внутри обычно сидят молча. Meeting работает как жреческий темплум: комната не отмечает момент восхода, а делает равнозначным всё, что происходит внутри неё, пока длится ожидание.

Я вспоминаю, когда смотрю на это, все свои бесконечные ожидания, которым предавалась последние годы, ожидания событий, дат, благополучного разрешения ситуаций, и думаю, что не представляю, не знаю, что происходило со мной во время этого ожидания, потому что все мое внимание было в будущем, когда я наконец дождусь.

Люди сидят внутри комнаты встреч перед рассветом, и кажется, вот-вот произойдет что-то бесконечно важное, а оно уже происходит, прямо сейчас.



Интервью Джеймса Таррелла о квакерах, митингах и свете
И еще одно, о детском опыте среди квакеров, снах и науке