Третья часть перестроечной трилогии Сергея Соловьева “Дом под звездным небом” — это что-то вроде абсурдистского хоррора. В нем есть сюжет (!), но при этом сюрреалистичность событий настолько сбивает с толку, что с какого-то момента или начинаешь принимать все, что бы в картине ни происходило, или просто выключаешь фильм.

“Новая эпоха открывается снами Бананана и героическим жестом Цоя (в “Ассе”), продолжается паясничаньем Толика и дяди Коки (в “Черной розе”) и раскрывается в полный рост на финальном этапе, когда с исторического обрыва летит не только 6-я статья Конституции, а любые причинно-следственные связи, какая бы то ни было почва под ногами, уверенность не то что в завтрашнем, но и в сегодняшнем дне.”

Юрий Сапрыкин

“Дом под звездным небом” оставляет ощущение, будто ты проснулся после долгого и жутко детализированного и насыщенного сна. После которого еще в течение дня периодически в голове всплывают странные кусочки, сюжет тянет на целую книгу, но пересказать кому-то также увлекательно оказывается просто невозможным.

Нормальность перестроечного СССР трещит по швам, отовсюду лезут накопившиеся страхи, сомнения, опасения, всевозможная грязь и сумасбродство.

Этот фильм продолжает постмодернистскую структуру предыдущих двух частей, но тут она выглядит как изнанка, как “другой дом” Коралины в стране кошмаров. Чеховский упадок, бесы Достоевского, юдофобские частушки, цитаты из “Мойдодыра” Чуковского и Ветхого Завета и краткая история СССР в одном тосте за праздничным столом.

Меня зацепила мысль одного из критиков о том, что в “Черной розе” Александр Баширов был своеобразным сатиром советской эпохи.

“Пусть он не имеет рогов и копыт, но все остальные атрибуты слуги Диониса в наличие: стратегические запасы компота «Русалочка», музыкальность (во время интермедий Толик то играет на гитаре, паря на воздушных шарах, то музицирует на флейте голым в лунном свете) и, конечно же, большой прибор, который Гнилюга клал на очень многие вещи.”

А в “Доме под звездным небом” —

“Это уже русская хтонь, вылезшая из глубин нашего менталитета в переломное время, состоящая из силовиков, бандитов и мелких обывателей, именующих себя народом. Он бравирует своей «русскостью» (рубаха, балалайка, антисемитизм под личиной патриотизма), но за ней стоит только иррациональная злоба и желание обогатиться с помощью силы. Он — оборотень, превращающийся в пограничника и меняющий половую принадлежность, потому что Компостеров, как и линчевский Боб, может завладеть слабым человеком и заместить его личность.”

Тут соединяется все — страх перед криминалом, перед КГБ, перед военными, перед «коммерсантами», перед «сексуальной распущенностью», перед вынужденной эмиграцией или же невозможностью эмиграции. И эти истории о том, что воруют все — молодой человек, устроившийся именно с этой целью охранником на военный объект, какие-то дачники, разбирающие бомбардировщики и все, что под руку попадется, на соседнем аэродроме. Тут запросто разрезают женщину, тут и там появляется и исчезает Баширов в роли Компостерова, дети обстреливают подразделение кгбшников и улетают в закат на воздушном шаре под песню “О лебеде” Гребенщикова.

Всю эту трилогию местами сложно, но удивительно интересно смотреть и наблюдать, как изменяется ощущение времени, свободы и морали на таком небольшом промежутке времени.

Соловьев не ограничивает себя в изобразительных средствах и невероятно четко превращает свое видение в такой странный и болезненный коллективный сон, который сменяется сонным параличом и до последнего не хочет выпускать тебя в реальность.