На картине швейцарского символиста Арнольда Бёклина «Чума» (1898) изображено существо с крыльями летучей мыши и хвостом крысы. Хотя она навеяна воспоминаниями об эпидемии холеры, развернувшейся в Европе в 1863–1875 годах, по удивительному совпадению объединяет в себе знаки других эпидемий: бактериальной чумы, передававшейся через укусы инфицированных блох, живущих на грызунах, и коронавируса, с которым связан образ уханьской летучей мыши, еще не успевший нами забыться.

Но как бы ни было, полотно работает с насыщенным феноменом — опытом, выходящим за рамки привычного восприятия, когда от нашей агентности зависит мало, и мы зачастую можем только свидетельствовать разворачивающееся непредсказуемое внешнее. Так, например, было в начале ковидной пандемии, когда в России был введен масочный режим и пришло время самоизоляции.

Тогда же в сети активно стали обращаться к «Декамерону» (ок. 1350). На Google Trends можно заметить, как к апрелю 2020 число запросов по этому тексту выросло в три раза. К напрашивающемуся обоснованию можно вспомнить одно из последних эссе «Литература и жизнь» (1993) французского философа Жиля Делёза: «Конечная цель литературы состоит в созидании некоего здоровья или изобретения народа — то есть, возможности жизни — в бреду». Кажется, что «Декамерон» функционально отвечает двум этим задачам: он и утешает, и предлагает утопию, все еще оставаясь при этом художественно преломленным опытом об и изнутри насыщенного феномена.

О чем этот текст? «Декамерон» итальянского писателя Джованни Боккаччо — это собрание ста новелл, объединенных рамочной композицией: во Флоренции XIV века — пик бубонной чумы, десять молодых людей решают покинуть город и «благопристойным образом удалиться в загородные именья». Там, чтобы скоротать время, они в течение десяти дней рассказывают друг другу забавные истории о мошенниках, любовниках, глупцах и корифеях. Каждая история представляет собой отдельную новеллу. Пампинея, предложившая эту «самоизоляцию», объясняет побег желанием сохранить жизнь и достоинство, разорвав связь с «дурным обществом», лишившемся морали: семьи бросили умирающих родственников, священники перестали отпевать покойников, а женщины, «красивые, родовитые… не стеснялись услугами мужчины… без стыда обнажая перед ним всякую часть тела». Решение молодых людей уехать связано не только с профилактическими причинами, но и с теми, что сегодня можно было бы обозначить как ментально-гигиенические.

В имении молодые люди устанавливают несколько правил. Во-первых, они не говорят о чуме (не забывают, но не говорят). Во-вторых, обязательно организуют божественную службу по утрам, а танцы — в полдень или вечером. В-третьих, каждый день среди них избирается «король" или «королева», которые в качестве символа власти получают лавровый венок и право составлять меню, следить за распорядком дня и выбирать темы для историй. В-четвертых, вечером каждый из собравшихся должен поделиться рассказом в зависимости от выбранной темы — например, «о проделках жен, обманувших своих мужей» или «о метких остротах и умных ответах». Это действительно потешные истории.

Все это помогает молодым людям отвлечься от печальных мыслей и предаться «тем развлечениям, утехе и веселью, какие можно себе доставить», особенное из которых это — рассказывание историй. Утешение словом как отдельный жанр вообще можно проследить до римского философа Северина Боэция, написавшего свое «Утешение философией» (524) в тюрьме, ожидая смертной казни. И вероятно, неслучайно Боккаччо упоминает его в одной из новелл «Декамерона». Сам же Боккаччо делает схожий жест: он утешает и себя, оставшегося сиротой после того, как Черная смерть унесла жизни его родных, и своих читателей, пострадавших от флорентийской чумы. «Декамерон» можно назвать текстом травмы свидетельства — страшные картины разрухи, гниющих на улице трупов, смрадного воздуха Боккаччо видел воочию. Именно поэтому совершенно удивительным становится тот факт, что «Декамерон», не лишенный этих подробностей, обнажает в себе настолько жизнерадостное присутствие духа, витальный оптимизм, провозглашающий человеческое достоинство и веру в лучшее.

Кроме труда Боэция, Боккаччо в «Декамероне» обращается и к другим произведениям — в частности, например, к Данте. В том числе поэтому «Декамерон» по аналогии с «Божественной комедией» иногда называют «Человеческой комедией». Точно так же и с названием, по-гречески прочитывающимся как «Десятиднев» («дека» — десять, «мера» — день) — это отсылка к традиции «Шестодневов», в которых средневековые богословы писали о том, как Бог за шесть дней сотворил землю. Здесь же герои Боккаччо творят не землю, но новую жизнь, ренессансный гуманистический идеал, утопию.

Неслучайно тут появляются аллюзии на Эдем: во время прогулок, «плетя красивейшие венки из веток разных деревьев и в то же время слушая, пожалуй, двадцать напевов птичек», герои Боккаччо восторгаются весенним тосканским садом, сравнивая его с земным раем, отмечая, что «небо, хотя и гневается на нас, тем не менее не скрывает от нас своей вечной красы».

Сложно придумать более удачный сеттинг для того, чтобы развернуть представление о «республике поэтов». Молодые люди, оказавшиеся в уединении, — прекрасные музыканты, риторы, танцоры, поэты, — в постоянном созидании и созерцании занимаются социальным проектом: в рамках своего «фаланстера» они реорганизуют представление об устройстве общества, где каждый наделен свободой, властью и словом.

Но остановимся на утопии подробнее. Утопия — неологизм, появившийся на полтора столетия позже выхода «Декамерона», был предложен Томасом Мором в его трактате «Золотая книжечка, столь же полезная, сколь и забавная о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопия» (1516). Этот трактат состоит из двух книг, в первой из которых Мор критикует рабочую политику, королевский деспотизм и смертную казнь, а во второй — описывает общество идеальной страны Утопии, где нет регулярной армии и частной собственности, а власть избирается народом. Вторая книга построена в форме диалога: главный герой Морус слушает рассказ путника Рафаэля Гитлодея. Морус — это не только сам Мор, но еще и созвучное греческому moron — «глупец», а фамилия Рафаэля Гитлодея, хотя и отсылает к имени архангела, дословно переводится с греческого как «торговец чепухой». Иными словами, торговец чепухой рассказывает глупцу об Утопии, что само по себе еще раз обращает наш взгляд на определение трактата, данного самим Мором, как «забавного».

Иронический фон этого трактата Мора не дает окончательно отделить серьезное от игрового, и мы оказываемся в сатирическом зазоре между тем, чтобы принять Утопию как привлекательную и «чепуховую». Тогда, кажется, что если что-то и является чепухой, то оно невозможно к представимости в реальности. Само понимание утопии как невозможной — то, что заложено в нее с самого начала.

Подобное перекладывается и на «Декамерон», но без напускной иронии, хотя и аллюзии к Эдемскому саду, вероятно, добавлены Боккаччо намеренно, чтобы подчеркнуть контраст между реальностью зачумленной Флоренции и воображаемым идеалом дачной «самоизоляции». И мы, и современники Боккаччо, прочитываем этот загородный десятиднев как эскейп, ведь впоследствие герои все равно возвращаются в город.

Такое упрощение кажется достаточным, чтобы сказать, что утопия невозможна к реализации, а значит можно свести утопические нарративы к задаче «созидания некоего здоровья», о котором пишет Делез, то есть к утешению словом. Но вот что важно: и Боккаччо, и Мор обращается к смешному. И «человеческая комедия», и «забавная книжка" предлагает представить утопию через игру или байку. И если мы обратимся, например, к Хейзинге, то вспомним, что общество разворачивается через игру, все социальные институты можно представить как игровые пространства с заданными правилами. Этот слой дает помыслить утопию не как «шуточную» невозможность, а как социальное проектирование «шутки». Смех снимает серьёзность и тяготы реорганизации общества, смех снимает ее невозможность. Играя в королей и королев, утешая себя в потешных историях, герои Боккаччо изобретают «республику поэтов», и все это — на мрачном фон пандемии. Другими словами, чтобы утопия была реализуемой, она должна быть смешной, игривой, «несерьезной».

Кажется, забава — это то, что мы можем позаимствовать для трансформации неприглядной действительности. Возможно, сейчас нам необходимо шутить так же, как оплакивающих родных Боккаччо или Мор, вскоре приговоренный к казни после выхода книги; их смех заразительный и оздоравливающий одновременно.