Говоря о ценности жизни, я всегда думаю, как бы это ни звучало парадоксально, о ее долговечном спутнике – смерти. И тем самым продолжаю разговор, начатый в предыдущем эссе. Пусть частые отсылки к “старухе с косой” вас не пугают – в конец концов, разговоры о смерти всегда должны оказывать терапевтический эффект. Чем чаще мы представляем конечность нашего пути, тем легче нам принять неминуемость завершения физической жизни.

Именно физической жизни. Ведь никто еще не смог опровергнуть существование других жизней. А ведь мы так или иначе продолжим свой путь, оставаясь в памяти других, запечатленные в фотографиях и предметах, в облачных хранилищах и талончиках на получение одежды из химчистки. К слову, очень может быть, что путешествие по трансцендентным просторам бытия с окончанием нашей физической жизни только начинается. Но эта жизнь финальна.

Часто человеческое сознание работает напрямую. Думая о смерти, мы забываем о жизни. Но если бы наше сознание могло всегда работать косвенно, то тогда, думая о смерти, мы всегда бы помнили о жизни. И финальность жизни не казалась бы нам такой уж трагедией. Более того, если учесть продолжение жизни нефизической, то смерть воспринималась бы всего лишь как некий интересный этап самопознания, о котором я писал в прошлый раз, сравнивая его с процессом сна. Так относились к смерти в древности.

Почему же мы все-так считаем, что смерть страшна? Вы, наверное, не удивитесь, если я скажу, что это отношение к смерти “изобрели” относительно недавно – именно тогда, когда провозгласили жизнь высшей ценностью. Если мыслить формально, то случилось в 1948 году, когда была принята Всеобщая декларация прав человека. Мы тут можем вспомнить и Вторую мировую войну, и преступления против человечности, но важнее будет найти исток этой формулировки, а скрывается он в гуманизме.

Новое время подарило нам не только искусство и науку, но и антропоцентризм – “зацикленность на человеке”. Ничего глупее, чем гуманизм, человек, конечно, придумать не мог. Это если бы муравьи придумали муравьизм и объявили его важнейшим достижением муравьиной мысли. И да, после Освенцима человека легко можно сравнить с любым животным. Так вот. Гуманизм сам по себе не так печален, если бы не его отношение к смерти как к трагедии и не бесконечное стремление продлить жизнь. Эпоха великих смыслов и жертв закончилась – началась эпоха “долгой счастливой жизни” под надзором.

Я не призываю вас умирать ради безумных идей или осуществить всеобщий суицид, но хочу подумать о том, как же наше гуманистическое отношение к смерти в какой-то степени подменило само человеческое в нашей жизни. И как пандемия – порожденная вирусом – напомнила нам о том, как сам человек, подняв знамя ценности жизни, обесценил ее.

Что я имею в виду? Конечно, это то вопрос выбора и ответственности. Всякому выбору должна соответствовать адекватная степень ответственности. Если человек не выбирает родиться, как он может нести ответственность за свою смерть? А ведь совсем недавно в самых развитых странах Европы суицид был преступлением – имущество совершившего самоубийство конфисковывали и отказывали в традиционном погребении.

Современный человек наделен гиперответственностью без права выбора – выбора даже основных, неотделимых от него состояний. Это не только смерть, это его биология – питание, проживание, здравоохранение. Общественные институты, контролирующие человеческую биомассу направлены лишь на поддержание этой массы в приемлемых условиях для ее физического продолжения – речь не идет о спасении души. И именно поэтому пандемия, ставшая реальной угрозой сокращения биомассы, вызвала такую беспрецедентную реакцию со стороны властных структур.

Пандемия и меры ограничения, заморозившие нашу жизнь на долгое время, были, по большому счету, отражателями уязвимости и ограниченности нашего биологического вида функционировать в мире с другими видами – в условиях всеобщего диктата прогресса. Никакие современные технологии не в состоянии спасти нас от угроз встречи с неизвестными биологическим агентами, которые могут так радикально изменить нашу жизнь. А еще – изменить понимание ее ценности.

Пандемия настолько напугала всех и каждого, что в какой-то момент человек перестал понимать реальность, перестал мыслить по-человечески. Запереться дома казалось спасением. Сохранить другие жизни – высшей целью. Но никто не задался вопросом: кого и зачем нужно спасать? И почему условия для спасения тех, кто хочет быть спасенным, приравнены к условиям тем, кто не хочет? Случилась подмена смысла человеческой жизни и ее ценности, которая заключается не в спасении биологическом, а в спасении моральном.

Человеку свойственно умирать. Рано или поздно. Кому как повезет. Но он не имеет морального права бояться смерти, потому что она не имеет к нам никакого отношения. Эпикур говорил: “Когда мы есть, смерти нет, а когда смерть есть, но нас уже нет”. Проживание человеческой жизни в балансе выбора и ответственности – это вызов. И он куда серьезнее и опаснее, чем сидеть дома и ждать вакцину. Одно не отменяет другое, но регуляторы этого баланса давно сломались. Как их починить?