Симона Вейль родилась в Париже, в обеспеченной еврейской семье. Религиозного воспитания детям не дали, зато культ образования в доме был очень сильным. Старший брат, в будущем — известный математик Андре Вейль, с детства поражал семью аналитическими способностями, оттого в четырнадцатилетнем возрасте Симона столкнулась с кризисом: она решила, что сама недостаточно одарена, чтобы постичь истину. Вышла она из него с убеждением, которое потом станет основой её учения о внимании: истина открывается всем, кто действительно её желает и сосредоточивает на ней внимание. Так школьные занятия схожи с молитвой — они это внимание тренируют.

Вейль росла болезненной и рано проявила обострённое чувство справедливости. Во время Первой мировой войны, когда семья переезжала вслед за отцом, военным врачом, шестилетняя Симона отказалась от сахара, потому что его нет у солдат на фронте. В 10 лет она уже гордо объявила себя «большевичкой».

С юности она была сторонницей марксизма, троцкизма и анархизма. Лицей Генриха IV, в котором она училась, способствовал ее интересу к труду и политике. Там в 1927 году на экзамене по общей философии она заняла первое место, опередив Симону де Бовуар. Бовуар потом вспоминала их короткий разговор, в котором Вейль сказала, что та просто «никогда не голодала». В университете её даже прозвали «Красной девой» за левые убеждения, аскетизм и неустанный активизм: она собирала деньги для безработных, писала петиции, вела занятия с рабочими.

После университета Вейль начала преподавать философию, но вскоре уволилась и почти год проработала у станка на парижских заводах Alsthom и Renault, чтобы прочувствовать на себе то, о чем пишет. Опыт оказался сокрушительным: усталость, конвейерный темп и унижение, по её словам, оставили на ней «клеймо раба» и разрушили в ней чувство собственного достоинства.

В то же время в СССР начались репрессии, и Вейль порвала с иллюзиями насчет коммунизма, затем поссорилась с Троцким и раскритиковала немецких левых за бездействие перед растущей силой нацизма. Обо всем этом она написала в «Размышлениях о причинах свободы и социального угнетения» (1934), где она пишет, что свобода — это способность человека понимать то, что он делает. Свободным является труд, в котором мысль предшествует действию.

С этого начинаются ее активные духовные поиски. Измождённая, летом 1935 года она едет с родителями в Португалию. Там, глядя на процессию рыбацких жён, которые поют печальные гимны, она впервые осознает, что христианство — религия рабов, то есть тех, кому знакомо несчастье, и она — одна из них.

Тем не менее, до самой смерти она остается некрещеной, стоя «на пороге церкви». Именно этот зазор дает ей с такой легкостью обращаться и к Платону, и к Евангелию, и к манихейству, сплетая их в своих неортодоксальных исканиях и — что более ценно — не проводя разницу между «социальным» и «религиозным».

Так, например, интересна ее критика коллектива (где можно усмотреть критику коммунизма) и личности (— капитализма). Обе стороны она относит к одному и тому же миру «тяжести», к социальному. Коллектив она критикует, опираясь на платоновский образ «большого зверя» из «Государства»: общество, нация, партия, Церковь как институт подчиняют людей коллективным страстям, требуют поклонения и становятся идолами. В тетрадях она доходит до формулы, что социальное — неустранимо область дьявола. Личность же — престиж, роль, самоутверждение, «права», желание быть замеченным — само во многом создано коллективом и держится на его признании. Расцвет личности, пишет она в «Личности и священном» (1943), требует социального престижа. Поэтому персонализм, защищая личность, на деле защищает социальное «я» и не выводит из-под власти коллектива. Индивидуализм и коллективизм оказываются двумя сторонами одной медали.

Настоящая противоположность обоим — безличное, и только оно, по Вейль, священно: истина, красота, справедливость и то глубинное ожидание добра, которое есть в каждом человеке и которое и делает его самого священным.

Коллектив к безличному вообще не способен, а человек может прийти к нему, только выйдя из своего «я»: через внимание, одиночество (не изоляцию, а свободу от взгляда толпы) и декреацию — умаления себя до пустоты, чтобы в нее могло войти божественное. Парадокс в том, что человека защищает от коллектива не укрепление личности, а её преодоление.

Так Вейль может прочитываться максимально широко. Линию ее ранней, политической теории продолжали Камю, Арендт, левые и синдикалистские читатели, исследователи труда. Другие — например, отец Перрен и Тибон, — видели в ней прежде всего религиозную мыслительницу и мистика. Но самым продуктивным вариантом чтения представляется неразрывное совмещение этих двух линий. Именно таким образом интересно посмотреть на ее «завещание» — трактат «Укоренение», ее последний текст.

Тогда, в последние годы своей жизни, Вейль работала в «Свободной Франции» де Голля и получила задание подготовить доклад о том, как возрождать Францию после ее освобождения от фашистов. Вместо практической записки получился большой философско-политический трактат, опубликованный лишь в 1949 году Альбером Камю.

Книга начинается с тезиса: понятие обязанности первично по отношению к понятию права. Право само по себе ничего не стоит, пока кто-то не признаёт соответствующую обязанность. Обязанность же существует, даже если её никто не признаёт. Вейль противопоставляет свой подход Декларации прав человека 1789 года. По её мнению, язык прав порождает требования и борьбу, а язык обязанностей порождает заботу. Именно поэтому общество обязано бросить силы на заботу о потребностях тела и души человека.

Укоренение Вейль называет самой важной и самой непризнанной потребностью души.

Однако модерн активно лишает человека этих корней, считает Вейль. Так рабочие были оторванны от земли и смысла работы через автоматизацию, а идея патриотизма и лояльности стране разрушила местные и региональные связи, став причиной поражения Франции в 1940-м.

Что делать? В финальной Вейль приводит несколько путей возвращения корней. Среди них, например, разукрупнение промышленности: вместо гигантских заводов нужны небольшие мастерские, связанные между собой, ближе к домам рабочих. Патриотизм она предлагает мыслить через сострадание, где родина — хрупкая и несовершенная. Но главный ее тезис: духовность физического труда. Труд, принятый добровольно, — это согласие с обязанностью. Так, если рабочий и крестьянин поймут свой труд как соприкосновение с порядком мира и с Богом, они перестанут быть лишёнными корней, и общество получит духовный центр, которого у него пока что нет.