В эмиграции я заинтересовалась шибари — искусством эротического связывания. Вскоре в австралийском журнале Posthuman Press вышел мой текст "Theoretical Shibari Orgy" («теоретическая шибари-оргия») о связности и о сексе как способе выражения мировой скорби. Теперь я понимаю, что он был еще и о том, чтобы отгоревать потерю своего дома. Ведь что мне помогало в первые пару лет эмиграции: письмо, чтение и связывание. 

Особенно чтение. Настольной книгой тех лет стала «Оставаясь со смутой» (2016) — эссе американской философини Донны Харауэй о совместности жизни на руинах и поиске сородичей, которые могли бы стать «семьей». В этом эссе Харауэй много обращается к образности сплетения:

Собственно, «теоретическая шибари-оргия» начиналась как поэтическое комментирование этого текста Харауэй — мне хотелось сплестись с ним, «ввязать(ся) в узор». Харауэй пишет про колыбель для кошки — детскую веревочную игру, для которой нужно как минимум две пары конечностей, которые могут образовывать постоянно меняющийся узор. Для Харауэй это модель того, как человек, технологии, природа и животные постоянно «переплетаются» друг с другом и совместно создают реальность.

Взаимодействовать с другими — быть в этой колыбели. Думая о практике шибари, я думаю о том, что во время нее ощущаю расползающееся спокойствие, укачивание, свойственное ощущению дома. Быть связанной — значит быть дома. В этой колыбели для кошки мне и хотелось тогда оказаться.

То же самое связывать самой — создавать убежище, оберегать. Немецкий философ Мартин Хайдеггер в своем докладе¹ «Строительство. Жительствование. Мышление» (1951) пишет, что жительствовать (wohnen) родственно восходит к готскому wunian, то есть «пребывать в мире, покое (friede)», где friede — «свободное» — на самом деле связано с «оберегаемым, огорождаемым». Жительствовать значит оберегать — дать вещи быть тем, что она есть в защищенном пространстве свободы. Связывать кого-то значит заботиться, ограждать, опоясывать — давать дом.

В то же время можно обратиться к «Письму о гуманизме» (1946) Хайдеггера, где он пишет о языке как доме бытия — жилище, в котором человек оберегаем самим языком. В укачивании его колыбели мы думаем и чувствуем на нем, он открывает нам реальность. Поэты и мыслители, пишет Хайдеггер, — хранители этого дома. Иными словами, поэты и мыслители — кинбакуси, мастера связывания, риггеры. Читатели и созерцатели — в свою очередь те, кто подставляют запястья, руки, голени джутовой веревке языка. Потому эта триада — письмо, чтение, связывание — тавтологично взаимосвязаны и возвращают домой.

Поиск дома, покоя, в эмиграции был и остается длительным, затянувшимся процессом для меня. Польский философ Тадеуш Котарбиньский писал: «Миграция — это похороны, после которых жизнь продолжается дальше». Травма миграции сравнима с утратой близкого, и в отдельных случаях стресс от переезда может быть гораздо более интенсивным в отличие от других кризисов; для этого нужна выдержка.
Израильско-американский социолог Аарон Антоновский долгое время изучал реакции сообществ на кризисы. С 1960-х он работал с женщинами, интернированными в концентрационные лагеря во время Первой мировой войны — Талергоф, Гайнрихсгрюн, Ламсдорф, в которых они подвергались насилию, голодали и спали на холодной земле. Его поразило, что почти треть участниц пребывали в хорошем психическом состоянии, несмотря на сильные стрессы в прошлом. Это помогло ему сформулировать концепцию салютогенеза и ключевое для него понятие чувства связности.

В протовопоставление патогенезу — причин болезни, Антоновский предложил искать источники здоровья (от лат. salus — здоровье). Так он вывел, что люди, способные выдерживать кризисы, обладают схожей личностной ориентацией, а именно чувством связности, стоящем на трех опорах: постижимости, управляемости и осмысленности — это и есть источники здоровья.

Постижимость — это качественное свойство иметь способность воспринимать мир как согласованный и упорядоченный. Человек, обладающий постижимостью, не всегда стремится действительно постичь мир, но рассматривает это как возможное. Сталкиваясь с хаотичностью и непоследовательностью, он не растворяется в этом ощущении, а пытается найти обоснование, буквально связать события друг с другом, чтобы получить согласованный нарратив.

Инструментальный и поведенческий компонент, который Антоновский также считал важным, — это управляемость, способность подмечать ресурсы, которые у него есть, чтобы выдерживать обстоятельства. Это далеко не всегда о собственных ресурсах, но чаще о внешних — обращение к Богу, близким и неравнодушным.

Самым важным фактором салютогенеза Антоновский называл осмысленность. В отличие от когнитивной постижимости, осмысленность является эмоциональным компонентом и указывает на разворот к экзистенциальному: мир не только упорядочен, но и небезразличен человеку. Иными словами, есть ли у человека смысл, ради которого он переживает кризис, с которым столкнулся.

Вместе со своей женой, психологом и исследовательницей, Еленой Антоновской в 1987 они разработали «Шкалу чувства связности» для определения салютогенетических факторов, влияющих на жизнь. В развитии этого чувства помогает письмо, говорил Антоновский, которое одновременно развивает постижимость и осмысленность, а еще, видимо, становится ресурсом, который мы получаем с помощью труда (а не наоборот).

В эмигарции некоторые мои подруги начали вязать, что, на самом деле, близкородственно моим шибари-практикам. В эссе «Снять напряжение» британский историк моды Джо Тёрни пишет о взлетевшей популярности вязания во время пандемии (и такое тоже было) и проводит вглубь истории к викторианской трудотерапии, ориентированной на развитие стойкости. Это близко и к идее укоренения через труд, о котором писала французская мыслительница Симона Вейль. Стойкость, на самом деле, связана с гибкостью, пишет Тёрни. Вопреки навязывающейся образности о каменной выдержке, ее скорее стоило бы воспринимать не как непробиваемость, а как способность быстрого и творческого реагирования на вынужденные изменения. То же самое можно было бы прочитать и в теории Антоновского — управляемости осмысленности, где медитативность вязания и труда вообще связана с устроением возможной рутины в условиях поврежденного мира. Веревка гибка и способна проникать в трещины и зазоры, но в то же время может выдержать большие грузы. Стойкость для меня скорее ассоциируется с веревкой, пряжей, хрупкими сплетающимися корнями.

Думая об этом и о навязывающемся самим языком однокоренном «связь», я ощущаю себя оберегаемой домом бытия, то есть я уже дома. Сам Хайдеггер пишет о современности как бездомности (имеющей в послевоенной Германии и буквальное значение), но также о том, что строительство и означает жительствование. То есть мы строим, потому что уже живем. В этом смысле даже обвязывание другого — создание маленького защищенного дома — тоже означает обретение дома для себя. Тогда кажется, что связывать и быть связанным может означать одно и то же — вопрос только в том, как именно можно орудовать веревкой (и что будет этой самой веревкой, пряжей, корнем), чтобы пройти через кризисы.