На севере Индии обитают уникальные муравьи-золотоискатели, размером больше собаки (!). Их муравейники расположены в песчаных почвах, и, когда они роют новые проходы, на поверхность выбрасывается золотосодержащий песок. Индийцы, зная об этом, научились изымать его, хоть это дело и представляет большой риск. Муравьи, почувствовав присутствие людей, окружают их стеной из своей армии и начинают кусать. Чтобы отвлечь их внимание, люди обычно оставляют им приманку — например, в виде живого верблюда, на которого муравьи и ополчаются, — сами же люди в это время убегают, прихватив мешки с золотосодержащим песком.

По крайней мере, таким быт северных индийцев представляет древнегреческий писатель Геродот. Его «История», в которой и описаны уникальные муравьи, считается первым полностью сохранившимся прозаическим текстом в европейской литературе. Он представляет собой последовательную хронологию греко-персидских войн с подробными описаниями географических, этнографических и культурных особенностей эллинского зарубежья. Геродот, якобы сам побывавший в Египте, Вавилоне, Скифии, Индии, делал множество заметок во время своего путешествия. В том, было ли это путешествие на самом деле, уверенности нет: даже в момент написания, датирующийся I—III вв. н. э., люди не слишком доверяли историям Геродота об огромных индийских муравьях или о добыче корице в Аравии, которую якобы собирали из гнезд больших птиц.

В этом кажется интересным, что само по себе слово «история», впервые использованное Геродотом, на древнегреческом (ἱστορία) буквально означает «расспрашивание», то есть то, что было услышано. У исследователей есть суждение, что многие из баек, описанных в «Истории», Геродот узнал от купцов, останавливавшихся в греческих тавернах. Но если Геродоту и удалось посетить некоторые из описываемых им пространств, которые он часто маркирует эмоционально — «я видел этот лабиринт: он выше всякого описания», «в бытность мою в этом округе произошло удивительное событие: козел открыто сошелся с женщиной», «я увидел кости и хребты [крылатых змеев] в несметном количестве» — то и тут есть то, что искажается в зоне перевода. Во-первых, Геродот сам обращается к переводчикам с персидского и египетского, чтобы те перевели речь оратора или надписи на табличках во время его поездки. Во-вторых, Геродот описывает происходящее через эллинскую оптику, например, говоря о том, что египтяне поклоняются Дионису и «справляют праздник почти совершенно так же, как и в Элладе»; его суждения — это суждения древнего грека своего времени. В-третьих, пространства, которые он описывает, уже символически нагружены — то, что Геродот по указанию местных называет останками «крылатых змеев», вероятно, могло быть древним кладбищем священных птиц, почитавшихся египтянами, — ибисов, которые ели змей. В-четвертых, и сам перевод с древнегреческого мог прийти к нам искаженным — например, есть версия, что в оригинале золотоискателями были не муравьи, а крупные сурки, которым также было свойственно рыть в песке норы.

В любом случае, все это напоминает последовательную слуховую деформацию — то, что было услышано, сама история, исказилось в плохом переводе. К переводу мы еще вернемся, а пока я хочу обратиться к форме «Истории" Геродота: ее часто называют первым травелогом, несмотря на то, что в ней отсутствуют ключевые для этого жанра заметки пути — Геродот не жалуется на морскую болезнь, пыльные дороги или плохую еду в караван-сараях, в силу ли манеры того времени или того, что он действительно не проделывал этот путь. Тем не менее, «Историю» можно маркировать как текст, встраивающийся в жанр литературы путешествия, где хронотоп дороги является определяющим в построении нарратива. Литературовед Михаил Бахтин, пишет, что большая дорога, лежащая в основе эпоса, задает череду встреч узнавания и контакта с чуждым, иным, Другим.

Жанр путешествий всегда определен выходом за границы (собственного дома, города, государства) и подступами к чужим границам и попытке их пересечь. Говоря о генеалогии жанра путешествий, это имеет и политическое значение: многие эпические тексты о чужих землях писались во время военных походов и в период колониальных завоеваний. В книге «Ориентализм», посвященной механизму изображения Востока западными авторами, Эдвард Саид показывает, что любое описание путешествия в другие страны — это способ укрепить границы собственной идентичности. Мы едем «туда», чтобы убедиться, что «мы» — это не «они».

В книге «Зеркало Геродота» французский литературовед Франсуа Артог анализирует механику изображения Другого в древнегреческих текстах на примере того, как Геродот описывает кочевников. Скифы у него — «вечные скитальцы», нецивилизованные, дикие: они ослепляют врагов, расчленяют детей, грабят оседлые народы.

«История» была написана в тот момент, когда встала необходимость в панэллинизме, объединении греческих полисов и создания того, что мы сегодня назвали бы национальным сознанием. Так, через зеркальную, почти апофатическую, инверсию — «скифы — это не мы», они не пашут землю, не живут в полисах — Геродот, на самом деле, пытается дать ответ: «Кто мы, греки?» Он очерчивает границы греческой идентичности через негативность. Другой — это негатив, в котором просматривается Я.

Дорога тут, как и во многих текстах путешествий, в итоге становится чередой столкновений с тем, что «не есть я», в которых конструируется то, чем «я являюсь». Эту механику можно перенести на механику чтения, ментального путешествия. Когда мы замечаем несоответствие между «своим» и «чужим», неприсвоенным — новой идеей, формой выражения, типом героя или тем, с чем мы не согласны в силу уже имеющегося каркаса чтения — происходит столкновением с Другим. В этот момент возникает сопротивление и напряжение, результатом которого становится новое воссоздание себя, своего знания и понимания. Мы не можем узнать себя без Другого — мы «обтесываем» собственный облик о внешние углы чужого. Лучше всего из прочитанного запоминается то, что вызвало вопрос, что было новым, странным, инаковым.

Чтобы это странное стало своим (пусть и в форме несогласия с ним), чтобы присвоить новое знание, для него обязательно нужно выделить место. «Трансгрессия означает преодоление высокомерия собственного пространства, тогда можно будет войти в пространство чужое», — писал французский литературовед Бертран Вестфаль. То есть преодоление границы чужого пространства возможна только в том случае, если граница твоего подвижна. Чтобы войти в чужое пространство и присвоить себе что-то из него, нам нужно «освободить», переорганизовать или «сжать» свое, чтобы для чужого было место.

Эти границы между своим и чужим могли бы создавать зону перехода, зону перевода. Почему скифы вырисовываются у Геродота варварами? И что это говорит о греках? Дионис, которому поклонялись египтяне, вовсе не Дионис, а Осирис — это бог умирающей и воскресающей природы, тесно связанный с разливом Нила и государственным порядком. Дионис для грека — бог экстаза, вина и безумия. Называя Осириса Дионисом, Геродот стирает всю строгую, иерархическую и заупокойную суть египетского культа, превращая его в греческий карнавал. Другими словами, Геродот делает «плохой перевод», он недостаточно адаптирует символическое другого пространства в своем, потому что недостаточно преодолевает высокомерие собственного пространства.

Хороший переход и хороший перевод заключается в том, чтобы в признании собственного пространства как «сжатого» или открытого для других признать и то, что в твоем пространстве может не быть тех эквивалентов, на которые можно было бы «усадить" знание о Другом, а затем задать вопросы к Другому. Я имею в виду, что Геродот действительно путешествует недостаточно, в чем и подозревают его исследователи. Его «История», названная первым травелогом, на самом деле не так уж и подвижна. И если «история» буквально означает расспрашивание, то — иронично — он мог бы расспросить Другого получше, хотя бы — того купца, от которого услышал о муравьях-золотоискателях.

Да, травелог без путешествия возможен. Но мне хотелось бы, чтобы литература была подвижной в собственных границах, расспрашивающей, а не отвечающей, чтобы зона перехода и перевода была возможна. В этом смысле и нам, как читателям, зрителям, слушателям, стоит активнее «сжимать» собственные пространства, чтобы впускать и входить в пространства Другого — нам стоит быть путешественниками, нам стоит расспрашивать «историю».