Слышали легенду об индейцах, которые не видели корабли Колумба? Согласно пересказам корабельных дневников, индейцы видели рябь на воде, но не могли увидеть корабли, потому что они никак не соотносились с их картиной мира. И только мудрый шаман несколько дней непрестанно смотрел на волны, пока наконец не увидел “горы в море” и не рассказал об этом соплеменникам. Я очень люблю эту историю. 

Но, к сожалению, это всего лишь легенда, в настоящих записях, судя по всему, европейцы жаловались лишь на то, что аборигены игнорируют их, а остальное — интерпретации. Тем не менее, эта легенда подводит к интересной концепции о восприятии: Слепоте невнимания. 

Слепота невнимания (inattentional blindness) — это феномен, при котором человек не замечает неожиданный объект в поле зрения, если его внимание сосредоточено на чём-то другом. Это связано с ограниченной когнитивной обработкой информации: мы видим только то, на что направлен наш фокус (википедия). 

Это явление работает, разумеется, не только для восприятия искусства: в качестве бытовой иллюстрации можно вспомнить, как мы замечаем (или не замечаем) определенные вещи, когда заняты одной задачей, от выбора стрижки до придумывания концепции нового проекта. 

Восприятие субъективно, об этом пишут и учёные, и антропологи и художники. 
Например Маргарет Ливингстон, нейробиолог из Гарварда, в книге “Искусство и восприятие. Биология зрения” пишет, что наше зрение не просто пассивно принимает информацию, а активно её обрабатывает и интерпретирует, заполняя пробелы и создавая целостную картину мира. Оказывается, даже эстетическое наслаждение напрямую связано с работой зрительной системы, которая находит удовлетворение в обнаружении закономерностей, симметрии и гармонии. 
Она разбирает Мону Лизу, как безупречный пример того, как художник использует свойства зрения. Может, поэтому она так завораживает?

То есть восприятие субъективно и физически (мы эволюционно научились по-разному воспринимать вещи в разном контексте) и психически (мы чаще замечаем то, о чем больше думаем). 

Антрополог Михаил Ямпольский пишет, что зрение сыграло решающую роль не только в биологической адаптации, но и в формировании культурных структур и символических систем (книга Изображение. Курс лекций). Развитие зрительной системы было ключевым для выживания организмов. Сформировавшись, она стала отправной точкой для создания знаковых систем и образов, на которых вообще основано визуальное искусство. 

То, как мы (живые организмы) научились видеть, определило то, какую систему знаков мы изобрели и какую культуру на ней построили. 

Разумеется, художники научились этим пользоваться. 

Иллюзии, которые использует искусство, работают на физическом уровне. Форма структурирует хаос в композицию, потому что ее можно опознать и интерпретировать, контрасты и светотени создают глубину, потому что предполагают объем, а реальный он, или нарисованный, мы определяем уже потом, а гармония и симметрия успокаивают. 
А важнее всего определение границ композиции, потому что только осознавая границы, зритель может ориентироваться внутри. Но это маленький спойлер к следующему тексту — о том, что такое Зеркало Клода.  

Современные художники исследуют восприятие значительно шире. Они могут изменить суть художественного произведения, изменив его контекст (“Фонтан” Марселя Дюшана стал искусством, как только попал в галерею) или подчеркнуть иллюзорность изображения на плоскости по сравнению с настоящим обьектом (“Это не трубка” Рене Магритта, например, так до конца и не разгадана).

Почти любого современного художника можно привести как пример работы с восприятием: они все это делают. Но вот, как мне кажется, один из наиболее наглядных:

Христо Явашев создавал свое искусство, упаковывая объекты (см картинку выше). Объект, спрятанный от глаз, тут же забывался, переставал казаться реальным и мог оказаться чем угодно в воображении зрителя — такой жест фокусника. Потерялась форма, а с ней потерялась возможность быстро опознать этот объект и построить композицию вокруг него. А упаковывал он огромные вещи, мосты, здания и острова. 

Неподготовленный зритель был растерян: привычный объект исчез, а где здесь искусство, непонятно, потому что всё, что видно — это упаковка. Глядя на неё вплотную, зритель совершенно не замечал её, и весь объект становился незаметным, как будто бы ускользал из восприятия. Зритель, не разобравшись, не видел искусства, глядя прямо на него. 

Как те воображаемые индейцы, которые никак не могли увидеть корабли.