Электрические сны Яниса Варуфакиса
Евгений Малютин
Сопроводительное письмо
Мне всегда нравилось, как переключаясь с русского на английский Сон превращается в Dream. Сон для меня всегда является какой-то рефлексией о прошлом, переваренный подсознанием опыт прошедшего, Dream же уходит в I have a dream, в рассуждения о будущем, в мечты.
Где на этой прямой находятся кошмару? Автору одной из самых громких книг по философии на русском в 2025 году (перевод Ad Margem, оригинал 2023) — видимо, да. Давайте же посмотрим в будущее (настоящее) Технофеодализма с Янисом Варуфакисом.
мнение автора может не совпадать с мнением Яниса, слава Зевсу
— —
Автор «электрических снов» (Филипп К. Дик) в середине XX века регулярно употреблял амфетамин, страдал от депрессий и паранойи, наблюдал экзальтированные видения и сновидел атакующие корабли, пылающие над Орионом; лучи Си, разрезающие мрак у ворот Тангейзера. Все эти сны затеряются во времени, как… слёзы в дожде.
И, кажется, действительно затеряются. Насколько бы мы, консольные ковбои, ни любили киберпанк прошлого века, прогресс, видится мне, пошёл по другой тропе. Будущее наших отцов не такое материальное, как им казалось, не такое железное и даже не слишком бионическое. Будущее прорезает нас не Си-лучами, а лучами 5G, связывая в единую сеть, от которой эффективно невозможно убежать. Даже аборигены Андаманских островов (неконтактное племя каменного века) видят в небе самолёты, попадают на спутниковые снимки и потребляют микропластик из рыбы.
Что же сновидят о будущем сейчас?
Главный герой нашей драмы — Янис Варуфакис:
— грек,
— родился в Афинах в 1961 году;
— изучал экономику в Англии, откуда уехал после третьей подряд победы Тэтчер;
— 12 лет преподавал в Сиднее, вернулся на родину в Грецию;
— работал придворным экономистом в компании Valve (легендарный Half-Life, магазин Steam, рынок ножей в CS: GO, от падения которого массово роскомнадзорнулись игроки: cyber.sports.ru/cs/1 116 954 503-kitajskij-investor-sovershil-suiczid-posle-obvala-rynka-skinov-v-cs-2.html);
— активен в греческой политике:
— недолго был министром экономики в 2015;
— депутат греческого парламента в 2019—2023;
— создал политическую партию MEPA25;
— работал и работает в Университете Остина (Техас) и Университете Афин.
Мне всегда нравилось, как переключаясь с русского на английский Сон превращается в Dream. Сон для меня всегда является какой-то рефлексией о прошлом, переваренный подсознанием опыт прошедшего, Dream же уходит в I have a dream, в рассуждения о будущем, в мечты.
Где на этой прямой находятся кошмару? Автору одной из самых громких книг по философии на русском в 2025 году (перевод Ad Margem, оригинал 2023) — видимо, да. Давайте же посмотрим в будущее (настоящее) Технофеодализма с Янисом Варуфакисом.
мнение автора может не совпадать с мнением Яниса, слава Зевсу
— —
Автор «электрических снов» (Филипп К. Дик) в середине XX века регулярно употреблял амфетамин, страдал от депрессий и паранойи, наблюдал экзальтированные видения и сновидел атакующие корабли, пылающие над Орионом; лучи Си, разрезающие мрак у ворот Тангейзера. Все эти сны затеряются во времени, как… слёзы в дожде.
И, кажется, действительно затеряются. Насколько бы мы, консольные ковбои, ни любили киберпанк прошлого века, прогресс, видится мне, пошёл по другой тропе. Будущее наших отцов не такое материальное, как им казалось, не такое железное и даже не слишком бионическое. Будущее прорезает нас не Си-лучами, а лучами 5G, связывая в единую сеть, от которой эффективно невозможно убежать. Даже аборигены Андаманских островов (неконтактное племя каменного века) видят в небе самолёты, попадают на спутниковые снимки и потребляют микропластик из рыбы.
Что же сновидят о будущем сейчас?
Главный герой нашей драмы — Янис Варуфакис:
— грек,
— родился в Афинах в 1961 году;
— изучал экономику в Англии, откуда уехал после третьей подряд победы Тэтчер;
— 12 лет преподавал в Сиднее, вернулся на родину в Грецию;
— работал придворным экономистом в компании Valve (легендарный Half-Life, магазин Steam, рынок ножей в CS: GO, от падения которого массово роскомнадзорнулись игроки: cyber.sports.ru/cs/1 116 954 503-kitajskij-investor-sovershil-suiczid-posle-obvala-rynka-skinov-v-cs-2.html);
— активен в греческой политике:
— недолго был министром экономики в 2015;
— депутат греческого парламента в 2019—2023;
— создал политическую партию MEPA25;
— работал и работает в Университете Остина (Техас) и Университете Афин.
Технофеодализм — «постмарксистская» концепция Варуфакиса о структуре современной экономики, к которой мы движемся. Во всей книге с трудом найдётся хотя бы одна формула. Подход Варуфакиса к экономике тут парадоксально близок Хайеку, ставящему «философскую» (в смысле любви к мудрости и поиска первопричин) основу экономики над «инженерной» (с формулами и кривыми). Посему мне хочется отнести книгу скорее к философии, нежели к экономике. Однако это та область «философии», что ближе всего моей шкуре, — про технологии, финансы и современность.
Янис — чертовски привлекательный тип, книгу очень приятно читать. Она начинается с трогательного посвящения недавно скончавшемуся отцу, детские воспоминания о котором открывают первую главу. Янис цитирует Гесиода, версии мифа о Минотавре, сериал Madmen, перформансы современных художников, проводя параллели между искусством и экономикой. Поэтому и в своем эссе я постарался раскидать образы, поддерживающие нарратив перехода к Технофеодализму.
По заветам одного практика исторического процесса начнём нашу беседу с небольшой исторической справки — буквально на одну минуту…
Жизнь и клиническая смерть Великого Быка
(Вообще, по замыслу тут предполагалось пять страниц пересказа «Краткой истории капитализма» Варуфакиса, но после редакторского подзатыльника от жены пришлось ужаться; подробнее корни проблемы — от Гесиода и до наших дней — в приложении.)
Начиная с 1970-х Варуфакис видит роль США как некоего мирового Минотавра (The Global Minotaur, 2011). Как жители Афин в результате неравного договора с Критом вынуждены регулярно посылать своих юношей и девушек на съедение Минотавру, таки весь мир заключил с США несимметричные договоры с 70х (см. Plaza Accord). Благодаря военному и политическому доминированию, Штаты поддерживали доллар как всемирную торговую валюту и, благодаря ассиметричному договору, структурный дефицит экономики вместо ожидаемого кризиса экономики приводил к тому, что страны профицита «прикрывали» его своими прямыми и вынужденными инвестициями: скупали казначейские облигации и активы фондового рынка.
Этот безусловный базовый доход финансового рынка действует на быка как гиперстероиды. Колосятся инвестиции в R&D, процветает фондовая биржа и компании на ней, всё больше усложняются и цифровизируются финансовые инструменты. И, как с любым переизбытком стероидов, с течением времени не выдерживает сердце.
Каждые девять лет в доме появляются девять человек, чтобы я избавил их от зла. Я слышу их шаги или голоса в глубине каменных галерей и с радостью бегу навстречу. Вся процедура занимает лишь несколько минут. Они падают один за другим, и я даже не успеваю запачкаться кровью. Где они падают, там и остаются, и их тела помогают мне отличить эту галерею от других. Мне неизвестно, кто они, но один из них в свой смертный час предсказал мне, что когда-нибудь придёт и мой освободитель. С тех пор меня не тяготит одиночество: я знаю, что мой избавитель существует и в конце концов он ступит на пыльный пол. Если бы моего слуха достигали все звуки на свете, я различил бы его шаги. Хорошо бы он отвёл меня куда-нибудь, где меньше галерей и меньше дверей. Каков будет мой избавитель? — спрашиваю я себя. Будет ли он быком или человеком? А может, быком с головой человека? Или таким, как я?
Утреннее солнце играло на бронзовом мече. На нём уже не осталось крови.
— Поверишь ли, Ариадна? — сказал Тесей. — Минотавр почти не сопротивлялся.
(Хорхе Луис Борхес, «Дом Астерия»)
Так, по Варуфакису, кризис 2008 года — это «опыт клинической смерти» капитализма, и Астерий — пророк иего. Кратко скажу, что нас интересуют не столько его причины, сколько принятые центробанками западного мира меры по выходу из кризиса.
Крупные банки, виновные в проблеме, получили массовую помощь — как для латания дыр в балансе, так и для инвестирования в экономику. В отличие от прошлых кризисов (например, азиатского финансового кризиса 1997 года) топ-менеджмент банков сохранил свои позиции. Для финансовой техноструктуры (прото-технофеодалы, люди «политики вращающихся дверей», по Варуфакису) проигрыш на рынке теперь не несёт последствий.
Одновременно с этим государства сокращают госрасходы. Люди, лишившиеся работы из-за сжатия экономики, ещё и не получают финансовой поддержки со стороны системы соц обеспечения. Снизившийся спрос приводит к тому, что деньги центробанков не инвестируются в реальную экономику. Инвестиции приходят обратно в финансовый рынок — в виде байбеков (buyback) собственных акций для раздувания «бумажной» стоимости компаний. Это ломает капиталистическую логику и закладывает основу логики технофеодализма: прибыль теперь не является двигателем рынка, эту роль выполняет приоритетный доступ к потоку денег центробанков.
Вот тебе, бабушка, и Black Friday.
Как выглядит экономическая система в христианской части Европы века так XII?
Определённым куском земли правит независимый сюзерен, который раздаёт более мелкие наделы вассалам-феодалам. На земле обитает подневольное (крепостное) население, ассоциированное с феодалом. Феодал наделён властью собирать с подневольного населения часть его дохода в виде ренты.
Крепостной не владеет землёй в привычном смысле: официально она принадлежит феодалу, и за право пользоваться этой землёй крестьянин платит барщину или оброк. Единственное, что есть в этой системе от привычной нам собственности, — это передача по наследству. Но может ли крестьянин легально покинуть свою землю? Чаще всего — нет. Он прикреплён как к земле, так и к механизму извлечения ренты.
Существует ли в этой системе рынок? Конечно, существует. В деревнях — регулярная ярмарочная торговля, по дорогам снуют караваны, а граф Алентежу сам не дурак продать излишки вина в обмен на меха. Но рынок в этой системе не является движущей силой. Разбогатевший купец скорее породнится с дочерью проигравшегося в карты феодала, нежели с другим богатым купцом. Билет в аристократию и возможность встроиться в систему феодальной ренты важнее капитала.
По Варуфакису, процесс, который имеет место в мировой экономике с 2008 года и по сей день, — это процесс перехода к технофеодализму. Дополнительное направление инвестиций в 2008 — Big Tech. Цифровые компании не продают услуги в прямом смысле этого слова: поисковики и соцсети на первый взгляд бесплатны для нас. Такие продукты не так остро реагируют на снижение покупательной способности и с радостью принимали инвестиции, выстраивая основу для будущего доминирования.
Начнём разбирать этот новый строй с его экономической базы — «облачной» ренты.
Облачная рента
Что такое классическая рента? Это доход, извлекаемый из привилегированного (асимметричного) доступа к ограниченному ресурсу. Нефтяная прибыль от скважины, феодальная рента от права владения землёй, государственная рента от монополии на насилие. Уплата ренты недобровольна — как не получится жить вне государства, не пользоваться бензином, жить на земле и не числится в выписке ЕГРЮЛ. И дополнительное свойство ренты — её «процентный» характер (увы, этот пункт у Варуфакиса размазан тонким слоем по всей книге, и однословного определения он не даёт). На рынке я плачу фиксированную цену, определяемую балансом спроса и предложения. Государству-феодалу я плачу 22% НДС, но НДС является функцией цены. Ренту же я плачу буквально со всей своей жизнедеятельности. И если какая-то её сфера ещё не обложена технофеодальным контрактом — это недоработка технофеодалов, и я уверен: где-то в глубинах R&D-департаментов Google кто-то уже работает над устранением этого недостатка.
А что же такое облачная рента? Это доход, возникающий от привилегированного управления определённым видом ресурса — технокапиталом. Эта рента взимается в разных, почти невидимых формах. Так, например, листая ленту Instagram или выдачу Google, я вынужден просматривать рекламу. Однако, помимо рекламы, я отдаю Big Tech поток данных о своём поведении: что я лайкнул, что пролистал, какой объект остался во вьюпорте дольше медианы — данные. Покупая подписку в App Store, я неявно отдаю 30% Тиму Куку; покупая товар на Amazon, финансирую свадьбу Джеффа Безоса через заложенную в товар комиссию продавца (которых Варуфакис называет вассалами). По Варуфакису, каждая из этих плат — форма одной «облачной ренты». Отмечу, что стоимость показа рекламы крайне сильно зависит от характеристик целевой аудитории: мужчина из Нью-Йорка, США, за 40 стоит в десятки раз больше мальчика 14 лет из турецкой глубинки, что вскрывает «процентный» характер этой ренты — функцию от самого бытия человека в технофеодальном строе.
Доброволен ли этот взнос? Настолько же, насколько «добровольно» крестьянин пахал землю. Как и крестьянин в теории мог покинуть общину и выживать в «диких» местах, которых хватало на карте мира в XIV веке, так и вы можете отказаться от поисковиков, почты, ChatGPT, соцсетей и даже смартфона. Не использовать их в работе и принципиально выбирать только тех работодателей, что не зарегистрировали ООО на Португалуслугах. Отказаться от цифровой инфраструктуры в досуге — своём и всех своих окружающих. Можете же? (Ежемесячное издание журнала «Зеркало Клода» на бересте — только для подписчиков уровня КУНС.) Крестьян на земле держала не только структурная зависимость, но и религиозно-традиционные устои вместе с аппаратом насилия. Продвинутый маркетинг и изощрённые алгоритмы привлечения (читай — манипуляции) внимания работают в XXI веке не хуже, чем рыцарская дружина и воскресная проповедь в XII.
Облачный капитал?
По определнию — это тот самый ограниченный ресурс, эксклюзивное право распоряжения которым позволяет в 21 веке технофеодалам взимать с крепостных ренту. По факту — это частно контроллируемая цифровая инфраструктура, алгоритмы и данные.
Прим. автора: Варуфакис весьма бедно вдается в подробности, но как опытный придворный датасаентист позволю себе добавить. Сама по себе инфраструктура — вполне доступна. Мой друг собрал домашний сервер, у меня есть семейный контейнер в digital ocean. В принципе, не тайной за семью печатями являются и алгоритмы — любовно уложены в тысячи статей и публично доступны на arxiv. И даже данные за внятную цену можно купить и/или собрать. Если вам очень надо собрать себе рекоммендательную систему уровня «Нетфликс 2019» — я в одно лицо могу организовать такое за пару месяцев и пару тысяч долларов на сервера. Недосягаемым же является то супер-топливо, на котором едет вся эта машина — шальные миллиарды от финансовой техноструктуры. А с учетом текущей эпохи высоких ставок, доступ к этому ручью «с улицы» — недоступен. Технокапитализм — это не техномонополия, это монополия экономическая на техно-экзоскелете.
Угнетаемые классы.
Наконец появился Стеларк, мастер перформанса. Находясь внутри экзоскелета, Стеларк мог свободно двигать ногами по своему желанию, но его руки управлялись удаленно анонимной толпой, наблюдающей и участвующей через интернет. Стеларк забрался в машину, которую он назвал Моватар, и система начала загружаться. Вскоре она подключилась к интернету, где уже ждали невидимые незнакомцы. В отличие от танцора, который очаровывает легкостью своих движений, Моватар привлекал своей неловкостью. Его верхняя часть двигалась рывками, как будто находилась в антагонизме с ногами внизу. Неуклюжие движения были странно трогательными, исполненными выразительности, но что именно они выражали? Я почувствовал, как мне открывается понимание отношений между людьми и их технологиями, а также тех самых противоречий, которые вдохновили Гесиода.
Янис — чертовски привлекательный тип, книгу очень приятно читать. Она начинается с трогательного посвящения недавно скончавшемуся отцу, детские воспоминания о котором открывают первую главу. Янис цитирует Гесиода, версии мифа о Минотавре, сериал Madmen, перформансы современных художников, проводя параллели между искусством и экономикой. Поэтому и в своем эссе я постарался раскидать образы, поддерживающие нарратив перехода к Технофеодализму.
По заветам одного практика исторического процесса начнём нашу беседу с небольшой исторической справки — буквально на одну минуту…
Жизнь и клиническая смерть Великого Быка
(Вообще, по замыслу тут предполагалось пять страниц пересказа «Краткой истории капитализма» Варуфакиса, но после редакторского подзатыльника от жены пришлось ужаться; подробнее корни проблемы — от Гесиода и до наших дней — в приложении.)
Начиная с 1970-х Варуфакис видит роль США как некоего мирового Минотавра (The Global Minotaur, 2011). Как жители Афин в результате неравного договора с Критом вынуждены регулярно посылать своих юношей и девушек на съедение Минотавру, таки весь мир заключил с США несимметричные договоры с 70х (см. Plaza Accord). Благодаря военному и политическому доминированию, Штаты поддерживали доллар как всемирную торговую валюту и, благодаря ассиметричному договору, структурный дефицит экономики вместо ожидаемого кризиса экономики приводил к тому, что страны профицита «прикрывали» его своими прямыми и вынужденными инвестициями: скупали казначейские облигации и активы фондового рынка.
Этот безусловный базовый доход финансового рынка действует на быка как гиперстероиды. Колосятся инвестиции в R&D, процветает фондовая биржа и компании на ней, всё больше усложняются и цифровизируются финансовые инструменты. И, как с любым переизбытком стероидов, с течением времени не выдерживает сердце.
Каждые девять лет в доме появляются девять человек, чтобы я избавил их от зла. Я слышу их шаги или голоса в глубине каменных галерей и с радостью бегу навстречу. Вся процедура занимает лишь несколько минут. Они падают один за другим, и я даже не успеваю запачкаться кровью. Где они падают, там и остаются, и их тела помогают мне отличить эту галерею от других. Мне неизвестно, кто они, но один из них в свой смертный час предсказал мне, что когда-нибудь придёт и мой освободитель. С тех пор меня не тяготит одиночество: я знаю, что мой избавитель существует и в конце концов он ступит на пыльный пол. Если бы моего слуха достигали все звуки на свете, я различил бы его шаги. Хорошо бы он отвёл меня куда-нибудь, где меньше галерей и меньше дверей. Каков будет мой избавитель? — спрашиваю я себя. Будет ли он быком или человеком? А может, быком с головой человека? Или таким, как я?
Утреннее солнце играло на бронзовом мече. На нём уже не осталось крови.
— Поверишь ли, Ариадна? — сказал Тесей. — Минотавр почти не сопротивлялся.
(Хорхе Луис Борхес, «Дом Астерия»)
Так, по Варуфакису, кризис 2008 года — это «опыт клинической смерти» капитализма, и Астерий — пророк иего. Кратко скажу, что нас интересуют не столько его причины, сколько принятые центробанками западного мира меры по выходу из кризиса.
Крупные банки, виновные в проблеме, получили массовую помощь — как для латания дыр в балансе, так и для инвестирования в экономику. В отличие от прошлых кризисов (например, азиатского финансового кризиса 1997 года) топ-менеджмент банков сохранил свои позиции. Для финансовой техноструктуры (прото-технофеодалы, люди «политики вращающихся дверей», по Варуфакису) проигрыш на рынке теперь не несёт последствий.
Одновременно с этим государства сокращают госрасходы. Люди, лишившиеся работы из-за сжатия экономики, ещё и не получают финансовой поддержки со стороны системы соц обеспечения. Снизившийся спрос приводит к тому, что деньги центробанков не инвестируются в реальную экономику. Инвестиции приходят обратно в финансовый рынок — в виде байбеков (buyback) собственных акций для раздувания «бумажной» стоимости компаний. Это ломает капиталистическую логику и закладывает основу логики технофеодализма: прибыль теперь не является двигателем рынка, эту роль выполняет приоритетный доступ к потоку денег центробанков.
Вот тебе, бабушка, и Black Friday.
Как выглядит экономическая система в христианской части Европы века так XII?
Определённым куском земли правит независимый сюзерен, который раздаёт более мелкие наделы вассалам-феодалам. На земле обитает подневольное (крепостное) население, ассоциированное с феодалом. Феодал наделён властью собирать с подневольного населения часть его дохода в виде ренты.
Крепостной не владеет землёй в привычном смысле: официально она принадлежит феодалу, и за право пользоваться этой землёй крестьянин платит барщину или оброк. Единственное, что есть в этой системе от привычной нам собственности, — это передача по наследству. Но может ли крестьянин легально покинуть свою землю? Чаще всего — нет. Он прикреплён как к земле, так и к механизму извлечения ренты.
Существует ли в этой системе рынок? Конечно, существует. В деревнях — регулярная ярмарочная торговля, по дорогам снуют караваны, а граф Алентежу сам не дурак продать излишки вина в обмен на меха. Но рынок в этой системе не является движущей силой. Разбогатевший купец скорее породнится с дочерью проигравшегося в карты феодала, нежели с другим богатым купцом. Билет в аристократию и возможность встроиться в систему феодальной ренты важнее капитала.
По Варуфакису, процесс, который имеет место в мировой экономике с 2008 года и по сей день, — это процесс перехода к технофеодализму. Дополнительное направление инвестиций в 2008 — Big Tech. Цифровые компании не продают услуги в прямом смысле этого слова: поисковики и соцсети на первый взгляд бесплатны для нас. Такие продукты не так остро реагируют на снижение покупательной способности и с радостью принимали инвестиции, выстраивая основу для будущего доминирования.
Начнём разбирать этот новый строй с его экономической базы — «облачной» ренты.
Облачная рента
Что такое классическая рента? Это доход, извлекаемый из привилегированного (асимметричного) доступа к ограниченному ресурсу. Нефтяная прибыль от скважины, феодальная рента от права владения землёй, государственная рента от монополии на насилие. Уплата ренты недобровольна — как не получится жить вне государства, не пользоваться бензином, жить на земле и не числится в выписке ЕГРЮЛ. И дополнительное свойство ренты — её «процентный» характер (увы, этот пункт у Варуфакиса размазан тонким слоем по всей книге, и однословного определения он не даёт). На рынке я плачу фиксированную цену, определяемую балансом спроса и предложения. Государству-феодалу я плачу 22% НДС, но НДС является функцией цены. Ренту же я плачу буквально со всей своей жизнедеятельности. И если какая-то её сфера ещё не обложена технофеодальным контрактом — это недоработка технофеодалов, и я уверен: где-то в глубинах R&D-департаментов Google кто-то уже работает над устранением этого недостатка.
А что же такое облачная рента? Это доход, возникающий от привилегированного управления определённым видом ресурса — технокапиталом. Эта рента взимается в разных, почти невидимых формах. Так, например, листая ленту Instagram или выдачу Google, я вынужден просматривать рекламу. Однако, помимо рекламы, я отдаю Big Tech поток данных о своём поведении: что я лайкнул, что пролистал, какой объект остался во вьюпорте дольше медианы — данные. Покупая подписку в App Store, я неявно отдаю 30% Тиму Куку; покупая товар на Amazon, финансирую свадьбу Джеффа Безоса через заложенную в товар комиссию продавца (которых Варуфакис называет вассалами). По Варуфакису, каждая из этих плат — форма одной «облачной ренты». Отмечу, что стоимость показа рекламы крайне сильно зависит от характеристик целевой аудитории: мужчина из Нью-Йорка, США, за 40 стоит в десятки раз больше мальчика 14 лет из турецкой глубинки, что вскрывает «процентный» характер этой ренты — функцию от самого бытия человека в технофеодальном строе.
Доброволен ли этот взнос? Настолько же, насколько «добровольно» крестьянин пахал землю. Как и крестьянин в теории мог покинуть общину и выживать в «диких» местах, которых хватало на карте мира в XIV веке, так и вы можете отказаться от поисковиков, почты, ChatGPT, соцсетей и даже смартфона. Не использовать их в работе и принципиально выбирать только тех работодателей, что не зарегистрировали ООО на Португалуслугах. Отказаться от цифровой инфраструктуры в досуге — своём и всех своих окружающих. Можете же? (Ежемесячное издание журнала «Зеркало Клода» на бересте — только для подписчиков уровня КУНС.) Крестьян на земле держала не только структурная зависимость, но и религиозно-традиционные устои вместе с аппаратом насилия. Продвинутый маркетинг и изощрённые алгоритмы привлечения (читай — манипуляции) внимания работают в XXI веке не хуже, чем рыцарская дружина и воскресная проповедь в XII.
Облачный капитал?
По определнию — это тот самый ограниченный ресурс, эксклюзивное право распоряжения которым позволяет в 21 веке технофеодалам взимать с крепостных ренту. По факту — это частно контроллируемая цифровая инфраструктура, алгоритмы и данные.
Прим. автора: Варуфакис весьма бедно вдается в подробности, но как опытный придворный датасаентист позволю себе добавить. Сама по себе инфраструктура — вполне доступна. Мой друг собрал домашний сервер, у меня есть семейный контейнер в digital ocean. В принципе, не тайной за семью печатями являются и алгоритмы — любовно уложены в тысячи статей и публично доступны на arxiv. И даже данные за внятную цену можно купить и/или собрать. Если вам очень надо собрать себе рекоммендательную систему уровня «Нетфликс 2019» — я в одно лицо могу организовать такое за пару месяцев и пару тысяч долларов на сервера. Недосягаемым же является то супер-топливо, на котором едет вся эта машина — шальные миллиарды от финансовой техноструктуры. А с учетом текущей эпохи высоких ставок, доступ к этому ручью «с улицы» — недоступен. Технокапитализм — это не техномонополия, это монополия экономическая на техно-экзоскелете.
Угнетаемые классы.
Наконец появился Стеларк, мастер перформанса. Находясь внутри экзоскелета, Стеларк мог свободно двигать ногами по своему желанию, но его руки управлялись удаленно анонимной толпой, наблюдающей и участвующей через интернет. Стеларк забрался в машину, которую он назвал Моватар, и система начала загружаться. Вскоре она подключилась к интернету, где уже ждали невидимые незнакомцы. В отличие от танцора, который очаровывает легкостью своих движений, Моватар привлекал своей неловкостью. Его верхняя часть двигалась рывками, как будто находилась в антагонизме с ногами внизу. Неуклюжие движения были странно трогательными, исполненными выразительности, но что именно они выражали? Я почувствовал, как мне открывается понимание отношений между людьми и их технологиями, а также тех самых противоречий, которые вдохновили Гесиода.
Удивительно, но за 25 лет этот перформанс почти не состарился. Думаю, в 2026 году Моватаром управляла бы не толпа зрителей, а ChatGPT. Для Яниса этот образ — образ человека технофеодализма: он находится внутри системы, создал её своими руками, но управление выведено во «внешний контур». Моватар — это телесная метафора не только экономического, но и эпистемического отчуждения: отчуждения желаний, когда субъект не до конца понимает, его ли это желание или навязанное извне. Отчуждения, построенного на распределённой системе управления. Стеларк через полчаса снял костюм и пошёл общаться со зрителями, но для людей технофеодализма такого выхода не существует, потому что их Моватар — уже институализирован, это уже почти вся объективная реальность вокруг.
Большая часть людей, по Варуфакису, относится к облачным крепостным. Ключевой фактор этой позиции — уплата недобровольной ренты, имеющей «процентный» характер. Мы производим ценность, будучи полностью отчуждёнными от её выхода.
Пример автора: в отличие от земной ресурсной «Португалнефти», платящей налог на добычу полезных ископаемых, от доходов облачной ренты мы эффективно отчуждены даже как бенефициары налоговой системы государства. Так, например, если я — Facebook и не хочу платить высокие налоги в Германии, это не проблема: схемы ухода от налогов в Big Tech хорошо известны, и правильный корпоративный юрист с радостью поделится с вами свежими.
Как и оригинальный крепостные, облачные не имеют реального выхода из своего положения. Помимо структурного принуждения, растворенного в самой сути современной экономики, их подгоняет маркетинговое принуждение. По итогу — оплачиваемый, пусть и отчуждаемый, труд эпохи модерна через финансиализацию постмодерна превратился в тотальное отчуждение самого бытия в эпоху метамодерна.
В феодализме, помимо подавляющего числа крепостных и единиц феодалов, были ещё и ремесленники. Да, и тут эту роль выполняют те, кого Варуфакис определяет как «облачный пролетариат». Сотрудники гига-фабрик Тесламаска, работники монструозных складов Амазон (вынужденные пренебрегать даже базовым правом отойти в туалет https://lenta.ru/news/2021/04/03/izvinis/). И если облачных крепостных цифровой маркетинг убеждает уговорами и манипуляцией, то для облачного пролетариата вся мощь машины цифрового принуждения становится камерами слежения, браслетами, и умными алгоритмами, которые обращаются в диджитализацию и гипер-оптимизацию каждой секунды потраченного времени. В значительной части индустрий сотрудники даже не имеют трудового контракта, а работают как самозанятые или ИП, что лишает их социальных гарантий от государства. А почему? Ну понимаете, у нас нет LDA представительства в вашей стране, у нас хедквортер на Мальте, представляете…
Прим автора: высокопоставленный технопролетарий, как и городской ремесленник, в среднем будет жить лучше крестьянина. Однако он будет разделять все ту же иерархию феодального подчинения.
Современное рыцарство
А как же рыцари, служилые люди и прочие табели о рангах? Их есть у нас — вассалы технокапиталистов. Пожалуй, тут показателен пример — продавцы на маркетплейсах, разработчики приложений и даже блоггеры в современных соцсетях. Их выражение ренты одно из самых прямых — комиссия платформе. Их механизмы принуждения тоже не отличаются изяществом: тиски обязательных акций и программ лояльности, ложащиеся на плечи вассала (https://www.marketplacepulse.com/articles/amazon-fees-only-go-up?utm_source=chatgpt.com), отчуждение права на собственный надел в рамках платформы (все помнят, как удаляли из твиттера 21 года Трампа?), односторонние смены правил платформы. По итогу, техновассалы живут заметно лучше и крепостных, и пролетариата. Однако, их положение в этой иерархии лишь дополняет её целостность и с точки зрения правил подчинения — даже более жесткое. Рыцарь теряет больше крестьянина, отсюда и «рыцарская честь», и отдельная субкультура — и страх за свое положение.
Венчурная повитуха
В оригинальном феодализме новые сюзерены появлялись естественным путём — из семьи текущего. Современные технофеодалы, как фэнтезийные эльфы, формально живут вечно, ведь компания не может умереть от старости или болезни. Но эльф может погибнуть в бою — так же и технофеодал может проиграть в конкуренции другим феодалам. Помните ли вы ещё Napster или Yahoo? Сколько знаков у вашего номера ICQ? Экономика теперь — это не поле битвы тысяч предпринимателей разного размера, это столкновения десятков феодалов.
Но откуда берутся дети? Варуфакис упускает в своей книге этот момент, я позволю себе его дополнить.
Технофеодалы вырастают из «стартапов» — определённого вида компаний, чья деятельность на начальной стадии направлена не на прибыль, а на рост. Предполагается, что, набрав определённую пользовательскую базу, стартап сможет монетизировать своё монопольное положение на рынке, превратившись в технофеодала. 99% не станет — детская смертность в мире феодалов жестока. Но за чей счёт банкет?
И тут в игру вступают венчурные фонды — «повитухи» мира технофеодализма. Они отсматривают компании на ранних стадиях, выбирают перспективные и обменивают часть доли в этих компаниях на свои инвестиции. Чем раньше ты найдёшь будущий Facebook, тем дешевле его купишь. Но, скорее всего, этот стартап развалится, не дойдя до стадии соцсети «Мой мир». Поэтому грамотный венчурный фонд вкладывает одновременно в сотни компаний. Успех даже 3 из 100 несёт кратную прибыль.
Можешь ли ты не пользоваться услугами инвестфондов? Можешь. Но твой конкурент, который появится на доступных технологиях через два месяца, воспользуется — и задавит тебя демпингом и маркетингом. Технофеодализм не даёт выхода из него даже для новорождённых.
Интересно, но в мире победившего индивидуализма даже повитуха — коллективная. Фонды крайне редко состоят из денег одного человека: чаще всего это множество инвесторов (и даже других фондов), передавших свои капиталы под управление. В итоге после нескольких раундов инвестиций новый «Uber для пчеловодв» не будет толком принадлежать даже своим создателям — финансиализированный мир победил, техноструктура оказалась сильней. (На самом деле тут бы полноценно рассказать про ангельских инвесторов, раунды, схемы экзита и шлифануть криптотеориями о BlackRock, но это на потом.)
Для воспроизводства технофеодалов есть специальные кормилицы, и вместе с молоком матери они впитывают иерархию власти нового строя, воспроизводя её.
Но плох ли технофеодализм?
Извините, а минусы будут? Мы тут живем нашу лучшую среди тиктоков и нейрослопа. Почему плох переход именно к технофеодализму?
Замена дохода рентой ведёт к замедлению прогресса. Если доход обеспечивается иерархией власти, а не индивидуальными качествами, то есть прибыль лишается роли основного мотива экономики, — это кардинально меняет стимулы. Технофеодализм — это более эксклюзивная (закрытая, по Аджемоглу и Робинсону) система институтов, нежели капитализм. Закрытые институты более склонны инвестировать ресурсы в охранительство, нежели в инновации и развитие. А только благодаря инновациям и развитию у нас есть то, что мы так любим: онлайн-лекции по искусству и крафтовое пиво. Я не хочу их терять. Вы, полагаю, тоже.
Но как же? Стартапы — это про инновации. Отчасти да, каждая инновация должна «дизраптить рынок» («взламывать/баламутить рынок», как говорят в пособиях по стартапостроительству). Рынок, а не систему ренты. Цель — монополизация, а не прибыль. В мире, где 1000 буржуа заменяется пятью лордами, зачем дизраптить рынок? В таком мире приоритетом становится наращивание отчуждения человека от его бытия (мой термин, перефраз отчуждения труда от капитала у Маркса), превращая оставшиеся части жизни в объект ренты.
Эта система создаёт «потолок». Технофеодал — это не Джефф Безос или Илон Маск, это бессмертные Amazon или Google, после смерти фаундеров превращающиеся в распределённую систему доминации. Да, в теории я могу стать CEO Amazon, но это — вассал высшего порядка, а не свободный человек. Потолок технофеодализма — структурный, поэтому пробить его почти невозможно.
В этом смысле технофеодализм представляет собой функциональную инверсию капитализма, его антитезу, «убийцу капитализма» по Варуфакису: экономическую систему, в которой рыночная прибыль перестаёт быть источником свободы, роста и инноваций и становится обслуживающим механизмом рентной доминации, всё больше отчуждающей нас от нас самих. Структурный потолок такой системы заложен не в неравенстве, а в невозможности выхода за пределы вассальной позиции, что делает прогресс побочным эффектом, а не внутренней целью.
Такие дела.
Большая часть людей, по Варуфакису, относится к облачным крепостным. Ключевой фактор этой позиции — уплата недобровольной ренты, имеющей «процентный» характер. Мы производим ценность, будучи полностью отчуждёнными от её выхода.
Пример автора: в отличие от земной ресурсной «Португалнефти», платящей налог на добычу полезных ископаемых, от доходов облачной ренты мы эффективно отчуждены даже как бенефициары налоговой системы государства. Так, например, если я — Facebook и не хочу платить высокие налоги в Германии, это не проблема: схемы ухода от налогов в Big Tech хорошо известны, и правильный корпоративный юрист с радостью поделится с вами свежими.
Как и оригинальный крепостные, облачные не имеют реального выхода из своего положения. Помимо структурного принуждения, растворенного в самой сути современной экономики, их подгоняет маркетинговое принуждение. По итогу — оплачиваемый, пусть и отчуждаемый, труд эпохи модерна через финансиализацию постмодерна превратился в тотальное отчуждение самого бытия в эпоху метамодерна.
В феодализме, помимо подавляющего числа крепостных и единиц феодалов, были ещё и ремесленники. Да, и тут эту роль выполняют те, кого Варуфакис определяет как «облачный пролетариат». Сотрудники гига-фабрик Тесламаска, работники монструозных складов Амазон (вынужденные пренебрегать даже базовым правом отойти в туалет https://lenta.ru/news/2021/04/03/izvinis/). И если облачных крепостных цифровой маркетинг убеждает уговорами и манипуляцией, то для облачного пролетариата вся мощь машины цифрового принуждения становится камерами слежения, браслетами, и умными алгоритмами, которые обращаются в диджитализацию и гипер-оптимизацию каждой секунды потраченного времени. В значительной части индустрий сотрудники даже не имеют трудового контракта, а работают как самозанятые или ИП, что лишает их социальных гарантий от государства. А почему? Ну понимаете, у нас нет LDA представительства в вашей стране, у нас хедквортер на Мальте, представляете…
Прим автора: высокопоставленный технопролетарий, как и городской ремесленник, в среднем будет жить лучше крестьянина. Однако он будет разделять все ту же иерархию феодального подчинения.
Современное рыцарство
А как же рыцари, служилые люди и прочие табели о рангах? Их есть у нас — вассалы технокапиталистов. Пожалуй, тут показателен пример — продавцы на маркетплейсах, разработчики приложений и даже блоггеры в современных соцсетях. Их выражение ренты одно из самых прямых — комиссия платформе. Их механизмы принуждения тоже не отличаются изяществом: тиски обязательных акций и программ лояльности, ложащиеся на плечи вассала (https://www.marketplacepulse.com/articles/amazon-fees-only-go-up?utm_source=chatgpt.com), отчуждение права на собственный надел в рамках платформы (все помнят, как удаляли из твиттера 21 года Трампа?), односторонние смены правил платформы. По итогу, техновассалы живут заметно лучше и крепостных, и пролетариата. Однако, их положение в этой иерархии лишь дополняет её целостность и с точки зрения правил подчинения — даже более жесткое. Рыцарь теряет больше крестьянина, отсюда и «рыцарская честь», и отдельная субкультура — и страх за свое положение.
Венчурная повитуха
В оригинальном феодализме новые сюзерены появлялись естественным путём — из семьи текущего. Современные технофеодалы, как фэнтезийные эльфы, формально живут вечно, ведь компания не может умереть от старости или болезни. Но эльф может погибнуть в бою — так же и технофеодал может проиграть в конкуренции другим феодалам. Помните ли вы ещё Napster или Yahoo? Сколько знаков у вашего номера ICQ? Экономика теперь — это не поле битвы тысяч предпринимателей разного размера, это столкновения десятков феодалов.
Но откуда берутся дети? Варуфакис упускает в своей книге этот момент, я позволю себе его дополнить.
Технофеодалы вырастают из «стартапов» — определённого вида компаний, чья деятельность на начальной стадии направлена не на прибыль, а на рост. Предполагается, что, набрав определённую пользовательскую базу, стартап сможет монетизировать своё монопольное положение на рынке, превратившись в технофеодала. 99% не станет — детская смертность в мире феодалов жестока. Но за чей счёт банкет?
И тут в игру вступают венчурные фонды — «повитухи» мира технофеодализма. Они отсматривают компании на ранних стадиях, выбирают перспективные и обменивают часть доли в этих компаниях на свои инвестиции. Чем раньше ты найдёшь будущий Facebook, тем дешевле его купишь. Но, скорее всего, этот стартап развалится, не дойдя до стадии соцсети «Мой мир». Поэтому грамотный венчурный фонд вкладывает одновременно в сотни компаний. Успех даже 3 из 100 несёт кратную прибыль.
Можешь ли ты не пользоваться услугами инвестфондов? Можешь. Но твой конкурент, который появится на доступных технологиях через два месяца, воспользуется — и задавит тебя демпингом и маркетингом. Технофеодализм не даёт выхода из него даже для новорождённых.
Интересно, но в мире победившего индивидуализма даже повитуха — коллективная. Фонды крайне редко состоят из денег одного человека: чаще всего это множество инвесторов (и даже других фондов), передавших свои капиталы под управление. В итоге после нескольких раундов инвестиций новый «Uber для пчеловодв» не будет толком принадлежать даже своим создателям — финансиализированный мир победил, техноструктура оказалась сильней. (На самом деле тут бы полноценно рассказать про ангельских инвесторов, раунды, схемы экзита и шлифануть криптотеориями о BlackRock, но это на потом.)
Для воспроизводства технофеодалов есть специальные кормилицы, и вместе с молоком матери они впитывают иерархию власти нового строя, воспроизводя её.
Но плох ли технофеодализм?
Извините, а минусы будут? Мы тут живем нашу лучшую среди тиктоков и нейрослопа. Почему плох переход именно к технофеодализму?
Замена дохода рентой ведёт к замедлению прогресса. Если доход обеспечивается иерархией власти, а не индивидуальными качествами, то есть прибыль лишается роли основного мотива экономики, — это кардинально меняет стимулы. Технофеодализм — это более эксклюзивная (закрытая, по Аджемоглу и Робинсону) система институтов, нежели капитализм. Закрытые институты более склонны инвестировать ресурсы в охранительство, нежели в инновации и развитие. А только благодаря инновациям и развитию у нас есть то, что мы так любим: онлайн-лекции по искусству и крафтовое пиво. Я не хочу их терять. Вы, полагаю, тоже.
Но как же? Стартапы — это про инновации. Отчасти да, каждая инновация должна «дизраптить рынок» («взламывать/баламутить рынок», как говорят в пособиях по стартапостроительству). Рынок, а не систему ренты. Цель — монополизация, а не прибыль. В мире, где 1000 буржуа заменяется пятью лордами, зачем дизраптить рынок? В таком мире приоритетом становится наращивание отчуждения человека от его бытия (мой термин, перефраз отчуждения труда от капитала у Маркса), превращая оставшиеся части жизни в объект ренты.
Эта система создаёт «потолок». Технофеодал — это не Джефф Безос или Илон Маск, это бессмертные Amazon или Google, после смерти фаундеров превращающиеся в распределённую систему доминации. Да, в теории я могу стать CEO Amazon, но это — вассал высшего порядка, а не свободный человек. Потолок технофеодализма — структурный, поэтому пробить его почти невозможно.
В этом смысле технофеодализм представляет собой функциональную инверсию капитализма, его антитезу, «убийцу капитализма» по Варуфакису: экономическую систему, в которой рыночная прибыль перестаёт быть источником свободы, роста и инноваций и становится обслуживающим механизмом рентной доминации, всё больше отчуждающей нас от нас самих. Структурный потолок такой системы заложен не в неравенстве, а в невозможности выхода за пределы вассальной позиции, что делает прогресс побочным эффектом, а не внутренней целью.
Такие дела.
обсудить материал в комментариях
