Полгода назад моя подруга, писательница Анна Линская, предложила погулять ночью, повторив опыт Ника Данна — британского урбаниста и теоретика культуры, занимающегося исследованиями ночных городских сред. В своей книге «Темные материи» он описывает практику ночных прогулок по его родному Манчестеру, чередуя эти заметки (буквально footnotes — записи в ногах) с теоретико-аналитическими текстами о связи мегаполиса и современного капитализма, завершая текст призывом исследовать эти смутные, сумеречные зоны города, чтобы помыслить иные формы социального устройства.

Прочитав книгу, я была ажиотирована идеей ночной прогулки, но, как вероятно и должно было случиться, дневные обязательства рабочих рутин долго не могли дать нам возможность осуществить ее. Наконец, пару недель назад мы все-таки договорились о том, что в ночь с пятницы на субботу мы отдадим сон этому опыту.

Мы обе живем в Лиссабоне и договорились встретиться у церкви Santo Condestável в полночь, чтобы начать свой дрейф оттуда. Нам показалось неверным планировать маршрут заранее, и мы решили ориентироваться лишь на знаки, которые дает нам ночной город: укромные переулки, арки, приглашающие в себя, повороты, проемы, лестницы. Блуждание в противовес целеполаганию дневной ходьбы. Нам хотелось потеряться, чтобы открыть для себя новые сенсорные компасы — усиленные ночной настороженностью или близкие к радости отгадывания: «Ого, кажется, в этом районе мы смотрели квартиру». Мы также договорились ставить таймер на полчаса, и по его истечению останавливаться, делая заметки.

В тот момент я уже знала, что буду писать этот текст. Возможно, это знание направляло меня в том, как я пишу и чему я адресую внимание. Изначально я представляла, что буду обращаться к составлению чувственной карты — какие материальности организуют опыт этой прогулки: запахи, звуки, тактильность. Но получилось иначе — видимо, так и должно было случиться.

Аня взяла с собой кофе. Сказала, что это зерна из Starbucks, темной обжарки. Ночной, подумалось мне. Мы решили идти в сторону кладбища Prazeres — хотелось, чтобы оно было открыто, но нас встретили замкнутые ворота. Я использовала фонарик на телефоне, зная, что его света не хватит для того, чтобы дотянуться до ближайших могил. Но мне было интересно, сможем ли мы выхватить хотя бы их очертания. Ничего.

Самым занимательным в книге Ника Данна мне показалось его размышление о модерности. Он цитирует американского философа Маршалла Бермана: «Быть модерным — значит жить жизнью, полной парадоксов и противоречий… Это значит быть одновременно революционером и консерватором: с готовностью принимать новые возможности опыта и приключений, но опасаться нигилистических глубин, к которым ведут столь многие модерные авантюры, жаждать созидать, но держаться за что-то настоящее, даже если все растворяется».

Я много думаю о лиминальности настоящего — его вытеснения через тоску по прошлому или тревогу о будущем. Быть модерным — быть в противоречии этой сборки, в палимпсесте постоянного «нового» и жажды этого «нового», быстро, однако, обнаруживающегося как наслоение старого. В тот момент, когда мы были у ворот кладбища, я думала о призраках. Призраки — это не только фантомы ушедшего, но и видения грядущего. Ночь, портал к ним, предлагает возможность удерживать это противоречие, оставаясь в настоящем.

Вышли к незнакомой мне ранее улице, наткнувшись на подворотню. Здание, в котором находился проем, было заброшенным. Пару секунд мы поколебались, заходить ли туда или нет, но все-таки зашли. Сквозной проход вывел в маленький закрытый двор. На растянутой между стенами веревке висел детский пенал, заколотый прищепкой. Он был в паутине, но не выцвел под солнцем — словно был забыт, но не так давно. Прокручивались сюжеты о его владельцах.

Пока мы шли, Аня говорила о том, что ждет ощущения опасности — тревога иногда приходит, но быстро вымывается сознанием защищенности. Я предположила, что эту защищенность, подобно ритурнели Делеза и Гваттари, нам дает диалог, который мы ведем. Наш голос. Им мы очерчиваем для себя волновое пространство безопасности в зонах ночного города, которые должны пугать.

Тревоге, возникшей в этом дворе, все равно удавалось просочиться сквозь барьер защищенности голосом. Возможно, подумала я, дело в том, что мы пересекли тело заброшенной многоэтажки, чтобы попасть сюда. Руинированные здания в центре города кажутся странными, сказала Аня. Мне тоже. Чарующие и зловещие пустоты, которые все еще находят себе место в урбанизированной тесноте. Кажется, что отверстия, полости, дыры невозможно поглотить, но темнота справляется не только с перевариванием их отсутствующего нечто, но и наделяет это нечто присутствием. Наверное, именно это было жутким — я вновь подумала о призраках.

Возможно, жутким наше положение делало и то, что в одном из открытых окон в кажущейся заброшенности горел свет, оттуда раздавались голоса людей. Мы перешли на шепот. Защищенное ритурнелью пространство скукожилось до тридцати децибел. Нам самим не хотелось быть присутствующими, заметными, рядом с незнакомцами.

Но гулять ночью значит быть просматриваемыми, ощущать себя просматриваемыми, даже если ты не видишь чужого взгляда. У ночной прогулки трансгрессивная природа — совершение перехода, пересечения границы социально удовлетворительного. Наш маршрут из центра города к окраине синхронизируется с тем, как человек, пересекающий улицу днем, оказывается маргиналом ночью, даже если делает то же самое. Будучи в маленьком пространстве закрытого двора, все еще находящегося в зоне общественного пользования, я вдруг ощутила себя вломившейся в чужой дом, и оттого видимой. Кажется парадоксальным, как темнота может подсвечивать тебя, подобно обратной вспышке камеры.

Аня сказала, что все это похоже на трип или на сон. Мы много говорили о разном, бросая диалоги, не завершая их. Это тоже было похоже на сновидческую логику сменяющихся сюжетов. Я вспомнила о модернистской фигуре фланера и его лиминальном сновидческом положении (о чем я писала раньше). Цель его прогулки родственна эстетизации, о которой писал Фуко, и она так же трансгрессивна. Немецкий философ Вальтер Беньямин сравнивает поэта-фланера с преступником. Все это также заставляет меня заподозрить себя в эстетизации опыта.

Я постаралась собрать расплывающееся сознание к направлению сенсорики — что я чувствую сейчас? Стало понятно, что в своих заметках я мало обращалась к этому. Почему мне было важно концептуализировать, эстетизировать прогулку? Возможно, потому что я пыталась найти подходящие слова для этой статьи. Возможно, потому что я пишу из ночной потерянности или потерянности вообще.

Почему-то Аня спросила, смотрела ли я «Одиссею». Я сказала, что еще нет, и мы сошлись на том, что ее популярность кажется удивительной — возможно, это говорит о жажде больших нарративов, от которых так легко отказался постмодерн. XX век показал невозможность доверия к глобальным проектам и универсальным сценариям истории, однако желание причастности, принадлежности к большему у нас все еще осталась. Вероятно, поэтому я пытаюсь встроить эту прогулку в комментирование Данна, Фуко, Беньямина — стать частью этой сборки. Мое обращение к теории продиктовано желанием принадлежности гуманитарной мысли, а эстетизация этой прогулки заключается в том, что я смотрю на ночной город как на то, что я могла бы написать.
В статье 1900 года «Элементарные слова о символической поэзии» Константин Бальмонт пишет о декадентах: «Как показывает самое слово, декаденты являются представителями эпохи упадка. Это люди, которые мыслят и чувствуют на рубеже двух периодов, одного законченного, другого еще не народившегося. Они видят, что вечерняя заря догорела, но рассвет еще спит где-то за гранью горизонта; оттого песни декадентов — песни сумерек и ночи. Они развенчивают все старое, потому что оно потеряло душу и сделалось безжизненной схемой. Но, предчувствуя новое, они, сами выросшие на старом, не в силах увидеть это новое воочию, — потому в их настроении, рядом с самыми восторженными вспышками, так много самой больной тоски».

Прошло 126 лет с тех пор, как Бальмонт это написал, но кажется сегодня это вновь актуально — я ощущаю себя в положении болезненно ожидающей рассвета, на рубеже между прошлым, не справляющимся с вызовами современности, и будущим, которое еще не наступило. Призрачные фигуры теоретиков, открывшиеся мне в этой прогулке, кажутся тоскливым ностальгическим крючком, за который я пытаюсь зацепиться. Свое письмо будущего я еще пытаюсь нащупать.

Возможно, ночь — никому не принадлежащая — позволяет стать принадлежащей ей самой, довериться этому тактильному поиску. Ведь «ночные прогулки позволяют мыслить иным образом», пишет Данн, и это действительно так.

Город начал терять ночные очертания, у нас появилось ощущение завершенности прогулки. Мы прошли от церкви, близкой к моему дому, к порту у берега Тежу, находящемуся в пятнадцати минутах от дома Ани. Длинная прогулка в гости.

«Морская ода» Фернанду Пессоа начинается фигурой героя, одиноко стоящего на причале Тежу. Брезжит рассвет, и «тут же пробуждается все морское». Ожидание нового, о котором я пишу, сходно этому ощущению — кажется, скоро будет рассвет.