Для часа перед рассветом в шведском языке есть слово vargtimmen — час волка. Говорят, его придумал Ингмар Бергман, когда снимал свой фильм с тем же названием, и оно прижилось. Бергман говорил, что по легенде, восходящей к древним римлянам, это время между ночью и рассветом, когда сон глубже всего, кошмары реальнее всего, а демоны сильнее всего. В его фильме в это время художник Юхан сталкивается с бессонницей и безумием.

Это же время в живописи и фотографии называют синим часом, из-за особенного, лишенного всяких теплых оттенков неба, уже не черного, еще не освещенного солнцем. Короткие волны рассеиваются в атмосфере сильнее длинных, и небо становится ровно синим, без всякого тёплого оттенка. Фотографы и операторы охотятся за этими минутами ради света без источника, где тени пропадают, а цвета делаются густыми.

А в человеческом теле это время называют циркадный надир. Температура тела и кортизол падает, сон глубок, человек наиболее нежен и уязвим. Если он вовремя лег спать, конечно.

Любой переход, который показывает человеку природа, обрастает ритуалами, обрядами и верованиями, и даже когда все они уходят в прошлое, за ними остается эхо тонкого чувства, важность прожить этот переход правильно. Время между ночью и рассветом — один из самых жизнеутверждающих таких переходов, буквальное рассеивание тьмы. То есть еще только обещание этого рассеивания, но обещание, которое точно сбывается.

Для состояния “между” придумано слово “лиминальность”, которое мы с вами так часто употребляем в клубе при обсуждении искусства, что я уверена, вы его хорошо знаете. Его придумал Виктор Тёрнер, разбиравший обряды перехода у ндембу в Замбии. Он описывал ситуацию, когда человек, вышедший из прежнего статуса и не вошедший в новый, попадает в промежуток, где старые правила уже отменены, а новые ещё не объявлены.

В этой статье и материалах этого месяца мы сосредоточимся не на лиминальности как таковой, а именно на моменте “перед рассветом”, за мгновение до того, как мир снова приобретает очертания и становится знакомым.

Лучший способ застать час волка — это ночное бдение, в религиозных ли, рабочих или других целях не важно. В искусстве есть одна очень симпатичная мне рифма. “Ночной дозор” Рембрандта и “Ночной дозор” Франсиса Алиса (он часто мельком появляется в наших газетах, вы можете помнить его по лозунгу “максимум усилий, минимум результата”). Так вот, настоящее название знаменитой картины Рембрандта — «Выступление стрелковой роты капитана Франса Баннинга Кока и лейтенанта Виллема ван Рёйтенбюрга», ночным дозором его назвали позже, когда лак на картине потемнел и стало казаться, что действие происходит ночью. Ее реставрировали только в середине ХХ века, вернув задуманный автором свет, но название уже слишком хорошо прижилось. Поэтому “Ночной дозор” Рембрандта, на самом деле, не о ночи и не о дозоре. Это революционный тип группового портрета, но зрители долго не обращали на это внимание. Но интересно, как воображение нескольких поколений зрителей добавило этой картине мистики и той самой лиминальности, получившейся из-за парадоксального, невозможного освещения, дневного света и ночного фона, созданного потемневшим лаком вне всякого замысла автора. Впрочем, как мы знаем, замысел автора давно уже мало влияет на отношения зрителя с искусством.

“Ночной дозор” Франсиса Алиса, в свою очередь, действительно происходит ночью. В 2004 году он выпустил лису в залы Национальной портретной галереи в Лондоне и оставил её там на ночь, поручив съёмку камерам видеонаблюдения. Лиса бродила по залам всю ночь, с портретов на неё смотрели короли и герои, за портретами следили камеры, за камерами следил художник. Такой слоёный получился дозор, и тоже в некотором смысле групповой портрет, портрет Национальной портретной галереи и всех ее лиц.

Застать это время перед рассветом помогает, в том числе, бессонница. Художники часто рисуют, когда не могут спать. Луиз Буржуа сделала 220 рисунков Insomnia Drawings и собрала их в отдельную серию. Эта серия еще более отдалена от понимаемых знаков и символов, чем обычные работы буржуа, и еще ближе к ощущению границы с чем-то совершенно иным, не принадлежащем этому миру и не поддающемуся расшифровке его методами.

Или можно отправиться гулять до рассвета. Урбанист Ник Данн сосредоточился на изучении ночных городских пространств. Ночью город теряет жесткость линий и приобретает текстуры и ритм, а в короткий синий час может предстать совершенно иным пространством, пустым лабиринтом, не настоящим городом, а чем-то, что просто им притворяется, пока не начался рассвет.

Ощущение скорого рассвета расцвело, разумеется, в религиозных контекстах, но и светскими сердцами оно тоже владеет. В 1881 году Ницше выпустил книгу «Утренняя заря», Morgenröthe. Там он подвергал сомнению происхождение и обоснованность христианской морали, и рассуждал о том, что нормы, которые принято считать вечными и самоочевидными, сложились исторически, из страха, привычки или потребности во власти. Он прямо призывает читателей помочь искоренить саму идею наказания, разросшуюся, по его словам, по всему миру подобно сорняку. Ницше здесь не предлагает готовую систему взамен старой, но расчищает для неё место. Он описывал собственную работу как подкоп, ведущийся в темноте, в ожидании этой зари, еще неизвестно, что вообще несущей, но очень желанной.

Великий иллюзионист Рене Магритт написал “Империю света” — серию картин, где освещение так же противоестественно, как и на почерневшем от времени “Ночном дозоре” Рембрандта. Темные улицы и светлое, дневное небо невозможны, но они были поняты зрителями как “утешение” и “надежда”. По свидетельствам, Магритт отвергал такие интерпретации, говорил, что они слишком приземленные. Но автор действительно мало может сделать во взаимоотношениях зрителя и искусства, тем более если зритель увидел утешение.

Йоко Оно, знаменитая своими инструкциями для зрителей, в 1964 году придумала «Morning Piece» и исполнила его на крыше своего дома. На столе стояли таблички «Mornings for sale» и лежали осколки стекла с приклеенными бумажками, где значились будущие дата и часть утра: до восхода, после восхода, всё утро. Она предлагала людям смотреть сквозь них на рассвет.

А Джеймс Таррелл построил для похожих целей специальную конструкцию.
Тарелл работает с небом и светом. Он вырезает, например, квадраты в крышах и стенах, оставляя дыры для созерцания цвета неба. Он называет их skyspace, и много лет строит специальные обсерватории с цветным светом, подчеркивающим цвет и свет неба.

«Twilight Epiphany», его семьдесят третий скайспейс, открылся в 2012 году в кампусе Университета Райса в Хьюстоне. Это усечённая пирамида с двумя уровнями, каменные скамьи и тонкая крыша с квадратным вырезом в центре. За сорок минут до восхода включается программа светодиодов, и цвет на белом потолке начинает медленно меняться навстречу цвету в вырезе. Небо в проёме, по свидетельствам, выглядит плоским прямоугольником, положенным на потолок, куда более плотным и настоящим, чем почти любая другая картина.

Его залитые цветным светом обсерватории тоже, пожалуй, можно назвать лиминальными пространствами, иногда он убирает вообще любые ориентиры в них, за которые глаз может зацепиться, чтобы понять, где вообще находится, но этот цветной свет настолько осязаемый и скайспейсы настолько плотные, что кажется, наоборот, это небо решило спуститься на землю и лечь на крышу здания, это не состояние “между”, а наиболее ощутимое, торжествующее состояние “внутри”. Это или похожее состояние, по свидетельствам других художников и моему опыту, может вызывать рассвет, если смотреть его с самого начала.

Час волка, синий час, утренняя заря, этот короткий промежуток времени был важен столетиями, в религии — для утверждения веры, в классическом искусстве — для утверждения веры и позже для описания мятущейся, застрявшей в этой лиминальности души художника или поэта, для авангарда — для утверждения о том, что еще буквально чуть-чуть и мы построим, наконец, новый восхитительный мир, вот-вот наступит заря и все будет, наконец, хорошо.

Современное искусство действительно прошло большой путь, чтобы отстроиться от всего этого, от религиозных ритуалов и сакрализации природных процессов, от символизма, романтизма и метанарратива, мыслящего абсолютами, доказало всё, что было нужно и вернулось к любованию рассветом.

А эти несколько минут, может, десятков минут прямо перед ним, когда короткие волны рассеиваются в атмосфере сильнее длинных, нет теней и нет ни срочных дел ни социальных обязательств, и когда весь видимый мир меняется неузнаваемо, постепенно проступая из темноты, эти несколько минут продолжают чем-то завораживать всех, кто почему-то не спит и застаёт их.